ица
ее, нельзя было предположить с первого раза, чтоб какая-нибудь тревога
могла смутить ее праведное сердце. Помыслить нельзя было, чтоб она могла
не любить хоть кого-нибудь; сострадание всегда брало в ее душе верх даже
над самим отвращением, а между тем она привязана была к немногим друзьям
и жила в полном уединении... Она была страстна и впечатлительна по нату-
ре своей, но в то же время как будто сама боялась своих впечатлений, как
будто каждую минуту стерегла свое сердце, не давая ему забыться, хотя бы
в мечтанье. Иногда вдруг, среди самой светлой минуты, я замечала слезы в
глазах ее: словно внезапное тягостное воспоминание чего-то мучительно
терзавшего ее совесть вспыхивало в ее душе; как будто что-то стерегло ее
счастье и враждебно смущало его. И чем, казалось, счастливее была она,
чем покойнее, яснее была минута ее жизни, тем ближе была тоска, тем ве-
роятнее была внезапная грусть, слезы: как будто на нее находил припадок.
Я не запомню ни одного спокойного месяца в целые восемь лет. Муж, по-ви-
димому, очень любил ее; она обожала его. Но с первого взгляда казалось,
как будто что-то было недосказано между ними. Какая-то тайна была в
судьбе ее; по крайней мере я начала подозревать с первой минуты...
Муж Александры Михайловны с первого раза произвел на меня угрюмое
впечатление. Это впечатление зародилось в детстве и уже никогда не изг-
лаживалось. С виду это был человек высокий, худой и как будто с намере-
нием скрывавший свой взгляд под большими зелеными очками. Он был несооб-
щителен, сух и даже глаз на глаз с женой как будто не находил темы для
разговора. Он, видимо, тяготился людьми. На меня он не обращал никакого
внимания, а между тем я каждый раз, когда, бывало, вечером все трое сой-
демся в гостиной Александры Михайловны пить чай, была сама не своя во
время его присутствия. Украдкой взглядывала я на Александру Михайловну и
с тоскою замечала, что и она вся как будто трепещет пред ним, как будто
обдумывает каждое свое движение, бледнеет, если замечает, что муж стано-
вится особенно суров и угрюм, или внезапно вся покраснеет, как будто ус-
лышав или угадав какой-нибудь намек в каком-нибудь слове мужа. Я
чувствовала, что ей тяжело быть с ним вместе, а между тем она, по-види-
мому, жить не могла без него ни минуты. Меня поражало ее необыкновенное
внимание к нему, к каждому его слову, к каждому движению; как будто бы
ей хотелось всеми силами в чем-то угодить ему, как будто она чувствова-
ла, что ей не удавалось исполнить своего желания. Она как будто вымали-
вала у него одобрения: малейшая улыбка на его лице, полслова ласкового -
и она была счастлива; точно как будто это были первые минуты еще робкой,
еще безнадежной любви. Она за мужем ухаживала как за трудным больным.
Когда же он уходил к себе в кабинет, пожав руку Александры Михайловны,
на которую, как мне казалось, смотрел всегда с каким-то тягостным для
нее состраданием, она вся переменялась. Движения, разговор ее тотчас же
становились веселее, свободнее. Но какое-то смущение еще надолго остава-
лось в ней после каждого свидания с мужем. Она тотчас же начинала припо-
минать каждое слово, им сказанное, как будто взвешивая все слова его.
Нередко обращалась она ко мне с вопросом: так ли она слышала и так ли
именно выразился Петр Александрович? - как будто ища какого-то другого
смысла в том, что он говорил, и только, может быть целый час спустя, со-
вершенно ободрялась,
ее, нельзя было предположить с первого раза, чтоб какая-нибудь тревога
могла смутить ее праведное сердце. Помыслить нельзя было, чтоб она могла
не любить хоть кого-нибудь; сострадание всегда брало в ее душе верх даже
над самим отвращением, а между тем она привязана была к немногим друзьям
и жила в полном уединении... Она была страстна и впечатлительна по нату-
ре своей, но в то же время как будто сама боялась своих впечатлений, как
будто каждую минуту стерегла свое сердце, не давая ему забыться, хотя бы
в мечтанье. Иногда вдруг, среди самой светлой минуты, я замечала слезы в
глазах ее: словно внезапное тягостное воспоминание чего-то мучительно
терзавшего ее совесть вспыхивало в ее душе; как будто что-то стерегло ее
счастье и враждебно смущало его. И чем, казалось, счастливее была она,
чем покойнее, яснее была минута ее жизни, тем ближе была тоска, тем ве-
роятнее была внезапная грусть, слезы: как будто на нее находил припадок.
Я не запомню ни одного спокойного месяца в целые восемь лет. Муж, по-ви-
димому, очень любил ее; она обожала его. Но с первого взгляда казалось,
как будто что-то было недосказано между ними. Какая-то тайна была в
судьбе ее; по крайней мере я начала подозревать с первой минуты...
Муж Александры Михайловны с первого раза произвел на меня угрюмое
впечатление. Это впечатление зародилось в детстве и уже никогда не изг-
лаживалось. С виду это был человек высокий, худой и как будто с намере-
нием скрывавший свой взгляд под большими зелеными очками. Он был несооб-
щителен, сух и даже глаз на глаз с женой как будто не находил темы для
разговора. Он, видимо, тяготился людьми. На меня он не обращал никакого
внимания, а между тем я каждый раз, когда, бывало, вечером все трое сой-
демся в гостиной Александры Михайловны пить чай, была сама не своя во
время его присутствия. Украдкой взглядывала я на Александру Михайловну и
с тоскою замечала, что и она вся как будто трепещет пред ним, как будто
обдумывает каждое свое движение, бледнеет, если замечает, что муж стано-
вится особенно суров и угрюм, или внезапно вся покраснеет, как будто ус-
лышав или угадав какой-нибудь намек в каком-нибудь слове мужа. Я
чувствовала, что ей тяжело быть с ним вместе, а между тем она, по-види-
мому, жить не могла без него ни минуты. Меня поражало ее необыкновенное
внимание к нему, к каждому его слову, к каждому движению; как будто бы
ей хотелось всеми силами в чем-то угодить ему, как будто она чувствова-
ла, что ей не удавалось исполнить своего желания. Она как будто вымали-
вала у него одобрения: малейшая улыбка на его лице, полслова ласкового -
и она была счастлива; точно как будто это были первые минуты еще робкой,
еще безнадежной любви. Она за мужем ухаживала как за трудным больным.
Когда же он уходил к себе в кабинет, пожав руку Александры Михайловны,
на которую, как мне казалось, смотрел всегда с каким-то тягостным для
нее состраданием, она вся переменялась. Движения, разговор ее тотчас же
становились веселее, свободнее. Но какое-то смущение еще надолго остава-
лось в ней после каждого свидания с мужем. Она тотчас же начинала припо-
минать каждое слово, им сказанное, как будто взвешивая все слова его.
Нередко обращалась она ко мне с вопросом: так ли она слышала и так ли
именно выразился Петр Александрович? - как будто ища какого-то другого
смысла в том, что он говорил, и только, может быть целый час спустя, со-
вершенно ободрялась,