м, новые впечатления мало-помалу вытесняли старые, и
воспоминания о моем грустном прошедшем потеряли свою болезненную силу и
сменились во мне новой жизнью.
Помню, я иногда просыпалась ночью, вставала с постели и на цыпочках
подходила к княжне. Я заглядывалась по целым часам на спящую Катю при
слабом свете ночной нашей лампы; иногда садилась к ней на кровать, наги-
балась к лицу ее, и на меня веяло ее горячим дыханием. Тихонько, дрожа
от страха, целовала я ее ручки, плечики, волосы, ножку, если ножка выг-
лядывала из-под одеяла. Мало-помалу я заметила, - так как я уже не спус-
кала с нее глаз целый месяц, - что Катя становится со дня на день задум-
чивее; характер ее стал терять свою ровность: иногда целый день не слы-
шишь ее шума, другой раз подымается такой гам, какого еще никогда не бы-
ло. Она стала раздражительна, взыскательна, краснела и сердилась очень
часто и даже со мной доходила до маленьких жестокостей: то вдруг не за-
хочет обедать возле меня, близко сидеть от меня, как будто чувствует ко
мне отвращение; то вдруг уходит к матери и сидит там по целым дням, мо-
жет быть зная, что я иссыхаю без нее с тоски; то вдруг начнет смотреть
на меня по целым часам, так что я не знаю, куда деваться от убийственно-
го смущения, краснею, бледнею, а между тем не смею выйти из комнаты. Два
раза уже Катя жаловалась на лихорадку, тогда как прежде не помнили за
ней никакой болезни. Наконец вдруг в одно утро последовало особое распо-
ряжение: по непременному желанию княжны, она переселилась вниз, к ма-
меньке, которая чуть не умерла от страха, когда Катя пожаловалась на ли-
хорадку. Нужно сказать, что княгиня была очень недовольна мною и всю пе-
ремену в Кате, которую и она замечала, приписывала мне и влиянию моего
угрюмого характера, как она выражалась, на характер своей дочери. Она
уже давно разлучила бы нас, но откладывала до времени, зная, что придет-
ся выдержать серьезный спор с князем, который хотя и уступал ей во всем,
но иногда становился неуступчив и упрям до непоколебимости. Она же пони-
мала князя вполне.
Я была поражена переселением княжны и целую неделю провела в самом
болезненном напряжении духа. Я мучилась тоскою, ломая голову над причи-
нами отвращения Кати во мне. Грусть разрывала мою душу, и чувство спра-
ведливости и негодования начало восставать в моем оскорбленном сердце.
Какая-то гордость вдруг родилась во мне, и когда мы сходились с Катей в
тот час, когда нас уводили гулять, я смотрела на нее так независимо, так
серьезно, так непохоже на прежнее, что это даже поразило ее. Конечно,
такие перемены происходили во мне только порывами, и потом сердце опять
начинало болеть сильнее и сильнее, и я становилась еще слабее, еще мало-
душнее, чем прежде. Наконец в одно утро, к величайшему моему недоумению
и радостному смущению, княжна воротилась наверх. Сначала она с безумным
смехом бросилась на шею к мадам Леотар и объявила, что опять к нам пере-
езжает, потом кивнула и мне головой, выпросила позволение ничему не
учиться в это утро и все утро прорезвилась и пробегала. Я никогда не ви-
дала ее живее и радостнее. Но к вечеру она сделалась тиха, задумчива и
снова какая-то грусть отенила ее прелестное личико. Когда княгиня пришла
вечером посмотреть на нее, я видела, что Катя делает неестественные уси-
лия казаться веселою. Но, вслед за уходом матери, оставшись одна, она
вдруг ударилась в слезы. Я была поражена. Княжна заметил
воспоминания о моем грустном прошедшем потеряли свою болезненную силу и
сменились во мне новой жизнью.
Помню, я иногда просыпалась ночью, вставала с постели и на цыпочках
подходила к княжне. Я заглядывалась по целым часам на спящую Катю при
слабом свете ночной нашей лампы; иногда садилась к ней на кровать, наги-
балась к лицу ее, и на меня веяло ее горячим дыханием. Тихонько, дрожа
от страха, целовала я ее ручки, плечики, волосы, ножку, если ножка выг-
лядывала из-под одеяла. Мало-помалу я заметила, - так как я уже не спус-
кала с нее глаз целый месяц, - что Катя становится со дня на день задум-
чивее; характер ее стал терять свою ровность: иногда целый день не слы-
шишь ее шума, другой раз подымается такой гам, какого еще никогда не бы-
ло. Она стала раздражительна, взыскательна, краснела и сердилась очень
часто и даже со мной доходила до маленьких жестокостей: то вдруг не за-
хочет обедать возле меня, близко сидеть от меня, как будто чувствует ко
мне отвращение; то вдруг уходит к матери и сидит там по целым дням, мо-
жет быть зная, что я иссыхаю без нее с тоски; то вдруг начнет смотреть
на меня по целым часам, так что я не знаю, куда деваться от убийственно-
го смущения, краснею, бледнею, а между тем не смею выйти из комнаты. Два
раза уже Катя жаловалась на лихорадку, тогда как прежде не помнили за
ней никакой болезни. Наконец вдруг в одно утро последовало особое распо-
ряжение: по непременному желанию княжны, она переселилась вниз, к ма-
меньке, которая чуть не умерла от страха, когда Катя пожаловалась на ли-
хорадку. Нужно сказать, что княгиня была очень недовольна мною и всю пе-
ремену в Кате, которую и она замечала, приписывала мне и влиянию моего
угрюмого характера, как она выражалась, на характер своей дочери. Она
уже давно разлучила бы нас, но откладывала до времени, зная, что придет-
ся выдержать серьезный спор с князем, который хотя и уступал ей во всем,
но иногда становился неуступчив и упрям до непоколебимости. Она же пони-
мала князя вполне.
Я была поражена переселением княжны и целую неделю провела в самом
болезненном напряжении духа. Я мучилась тоскою, ломая голову над причи-
нами отвращения Кати во мне. Грусть разрывала мою душу, и чувство спра-
ведливости и негодования начало восставать в моем оскорбленном сердце.
Какая-то гордость вдруг родилась во мне, и когда мы сходились с Катей в
тот час, когда нас уводили гулять, я смотрела на нее так независимо, так
серьезно, так непохоже на прежнее, что это даже поразило ее. Конечно,
такие перемены происходили во мне только порывами, и потом сердце опять
начинало болеть сильнее и сильнее, и я становилась еще слабее, еще мало-
душнее, чем прежде. Наконец в одно утро, к величайшему моему недоумению
и радостному смущению, княжна воротилась наверх. Сначала она с безумным
смехом бросилась на шею к мадам Леотар и объявила, что опять к нам пере-
езжает, потом кивнула и мне головой, выпросила позволение ничему не
учиться в это утро и все утро прорезвилась и пробегала. Я никогда не ви-
дала ее живее и радостнее. Но к вечеру она сделалась тиха, задумчива и
снова какая-то грусть отенила ее прелестное личико. Когда княгиня пришла
вечером посмотреть на нее, я видела, что Катя делает неестественные уси-
лия казаться веселою. Но, вслед за уходом матери, оставшись одна, она
вдруг ударилась в слезы. Я была поражена. Княжна заметил