постижимой антипатией но мне, помутившей на время
стройность и гармонию всего ее существа; так и должно было быть: она
слишком страстно шла в своих увлечениях, и всегда только пример, опыт
выводил ее на истинный путь. Результаты всех ее начинаний были прекрасны
и истинны, но покупались беспрерывными уклонениями и заблуждениями.
Катя очень скоро удовлетворила свои наблюдения надо мною и наконец
решилась оставить меня в покое. Она сделала так, как будто меня и не бы-
ло в доме; мне - ни слова лишнего, даже почти необходимого; я устранена
от игр и устранена не насильно, но так ловко, как будто бы я сама на то
согласилась. Уроки шли своим чередом, и если меня ставили ей в пример за
понятливость и тихость характера, то я уже не имела чести оскорблять ее
самолюбия, которое было чрезвычайно щекотливо, до того, что его мог ос-
корбить даже бульдог наш, сэр Джон Фальстаф. Фальстаф был хладнокровен и
флегматик, но зол как тигр, когда его раздражали, зол даже до отрицания
власти хозяина. Еще черта: он решительно никого не любил; но самым
сильным, натуральным врагом его была, бесспорно, старушка княжна... Но
эта история еще впереди. Самолюбивая Катя всеми средствами старалась по-
бедить нелюбезность Фальстафа; ей было неприятно, что есть хоть одно жи-
вотное в доме, единственное, которое не признает ее авторитета, ее силы,
не склоняется перед нею, не любит ее. И вот княжна порешила атаковать
Фальстафа сама. Ей хотелось над всеми повелевать и властвовать; как же
мог Фальстаф избежать своей участи? Но непреклонный бульдог не сдавался.
Раз, после обеда, когда мы обе сидели внизу, в большой зале, бульдог
расположился среди комнаты и лениво наслаждался своим послеобеденным
кейфом. В эту самую минуту княжне вздумалось завоевать его в свою
власть. И вот она бросила свою игру и на цыпочках, лаская и приголубли-
вая Фальстафа самыми нежными именами, приветливо маня его рукой, начала
осторожно приближаться к нему. Но Фальстаф еще издали оскалил свои
страшные зубы; княжна остановилась. Все намерение ее состояло в том,
чтоб, подойдя к Фальстафу, погладить его, чего он решительно не позволял
никому, кроме княгини, у которой был фаворитом, и заставить его идти за
собой: подвиг трудный, сопряженный с серьезной опасностью, потому что
Фальстаф никак не затруднился бы отгрызть у ней руку или растерзать ее,
если б нашел это нужным. Он был силен как медведь, и я с беспокойством,
со страхом следила издали за проделками Кати. Но ее нелегко было переу-
бедить с первого раза, и даже зубы Фальстафа, которые он пренеучтиво по-
казывал, были решительно недостаточным к тому средством. Убедясь, что
подойти нельзя с первого раза, княжна в недоумении обошла кругом своего
неприятеля. Фальстаф не двинулся с места. Катя сделала второй круг, зна-
чительно уменьшив его поперечник, потом третий, но когда дошла до того
места, которое казалось Фальстафу заветной чертой, он снова оскалил зу-
бы. Княжна топнула ножкой, отошла в досаде и раздумье и уселась на ди-
ван.
Минут через десять она выдумала новое обольщение, тотчас же вышла и
воротилась с запасом кренделей, пирожков, - одним словом, переменила
оружие. Но Фальстаф был хладнокровен, потому, вероятно, что был слишком
сыт. Он даже и не взглянул на кусок кренделя, который ему бросили; когда
же княжна снова очутилась у заветной черты, которую Фальстаф считал сво-
ей границей, последовала оппозиц
стройность и гармонию всего ее существа; так и должно было быть: она
слишком страстно шла в своих увлечениях, и всегда только пример, опыт
выводил ее на истинный путь. Результаты всех ее начинаний были прекрасны
и истинны, но покупались беспрерывными уклонениями и заблуждениями.
Катя очень скоро удовлетворила свои наблюдения надо мною и наконец
решилась оставить меня в покое. Она сделала так, как будто меня и не бы-
ло в доме; мне - ни слова лишнего, даже почти необходимого; я устранена
от игр и устранена не насильно, но так ловко, как будто бы я сама на то
согласилась. Уроки шли своим чередом, и если меня ставили ей в пример за
понятливость и тихость характера, то я уже не имела чести оскорблять ее
самолюбия, которое было чрезвычайно щекотливо, до того, что его мог ос-
корбить даже бульдог наш, сэр Джон Фальстаф. Фальстаф был хладнокровен и
флегматик, но зол как тигр, когда его раздражали, зол даже до отрицания
власти хозяина. Еще черта: он решительно никого не любил; но самым
сильным, натуральным врагом его была, бесспорно, старушка княжна... Но
эта история еще впереди. Самолюбивая Катя всеми средствами старалась по-
бедить нелюбезность Фальстафа; ей было неприятно, что есть хоть одно жи-
вотное в доме, единственное, которое не признает ее авторитета, ее силы,
не склоняется перед нею, не любит ее. И вот княжна порешила атаковать
Фальстафа сама. Ей хотелось над всеми повелевать и властвовать; как же
мог Фальстаф избежать своей участи? Но непреклонный бульдог не сдавался.
Раз, после обеда, когда мы обе сидели внизу, в большой зале, бульдог
расположился среди комнаты и лениво наслаждался своим послеобеденным
кейфом. В эту самую минуту княжне вздумалось завоевать его в свою
власть. И вот она бросила свою игру и на цыпочках, лаская и приголубли-
вая Фальстафа самыми нежными именами, приветливо маня его рукой, начала
осторожно приближаться к нему. Но Фальстаф еще издали оскалил свои
страшные зубы; княжна остановилась. Все намерение ее состояло в том,
чтоб, подойдя к Фальстафу, погладить его, чего он решительно не позволял
никому, кроме княгини, у которой был фаворитом, и заставить его идти за
собой: подвиг трудный, сопряженный с серьезной опасностью, потому что
Фальстаф никак не затруднился бы отгрызть у ней руку или растерзать ее,
если б нашел это нужным. Он был силен как медведь, и я с беспокойством,
со страхом следила издали за проделками Кати. Но ее нелегко было переу-
бедить с первого раза, и даже зубы Фальстафа, которые он пренеучтиво по-
казывал, были решительно недостаточным к тому средством. Убедясь, что
подойти нельзя с первого раза, княжна в недоумении обошла кругом своего
неприятеля. Фальстаф не двинулся с места. Катя сделала второй круг, зна-
чительно уменьшив его поперечник, потом третий, но когда дошла до того
места, которое казалось Фальстафу заветной чертой, он снова оскалил зу-
бы. Княжна топнула ножкой, отошла в досаде и раздумье и уселась на ди-
ван.
Минут через десять она выдумала новое обольщение, тотчас же вышла и
воротилась с запасом кренделей, пирожков, - одним словом, переменила
оружие. Но Фальстаф был хладнокровен, потому, вероятно, что был слишком
сыт. Он даже и не взглянул на кусок кренделя, который ему бросили; когда
же княжна снова очутилась у заветной черты, которую Фальстаф считал сво-
ей границей, последовала оппозиц