ердце, которое всегда умело сыскать себе добрую
дорогу уже одним инстинктом. Всего более влияния имел на нее отец, кото-
рого она обожала. Мать безумно любила ее, но была с нею ужасно строга, и
у ней переняла Катя упрямство, гордость и твердость характера, но пере-
носила на себе все прихоти матери, доходившие даже до нравственной тира-
нии. Княгиня как-то странно понимала, что такое воспитание, и воспитание
Кати было странным контрастом беспутного баловства и неумолимой строгос-
ти. Что вчера позволялось, то вдруг, без всякой причины, запрещалось се-
годня, и чувство справедливости оскорблялось в ребенке... Но впереди еще
эта история. Замечу только, что ребенок уже умел определить свои отноше-
ния к матери и отцу. С последним она была как есть, вся наружу, без
утайки, открыта. С матерью, совершенно напротив, - замкнута, недоверчива
и беспрекословно послушна. Но послушание ее было не по искренности и
убеждению, а по необходимой системе. Я объяснюсь впоследствии. Впрочем,
к особенной чести моей Кати скажу, что она поняла наконец свою мать, и
когда подчинилась ей, то уже вполне осмыслив всю безграничность любви
ее, доходившей иногда до болезненного исступления, - и княжна великодуш-
но ввела в свой расчет последнее обстоятельство. Увы! этот расчет мало
помог потом ее горячей головке!
Но я почти не понимала, что со мной делается. Все во мне волновалось
от какого-то нового, необъяснимого ощущения, и я не преувеличу, если
скажу, что страдала, терзалась от этого нового чувства. Короче - и пусть
простят мне мое слово - я была влюблена в мою Катю. Да, это была любовь,
настоящая любовь, любовь со слезами и радостями, любовь страстная. Что
влекло меня к ней? отчего родилась такая любовь? Она началась с первого
взгляда на нее, когда все чувства мои были сладко поражены видом пре-
лестного как ангел ребенка. Все в ней было прекрасно; ни один из пороков
ее не родился вместе с нею, - все были привиты и все находились в состо-
янии борьбы. Всюду видно было прекрасное начало, принявшее на время лож-
ную форму; но все в ней, начиная с этой борьбы, сияло отрадною надеждой,
все предвещало прекрасное будущее. Все любовались ею, все любили ее, не
я одна. Когда, бывало, нас выводили часа в три гулять, все прохожие ос-
танавливались как пораженные, едва только взглядывали на нее, и нередко
крик изумления раздавался вслед счастливому ребенку. Она родилась на
счастие, она должна была родиться для счастия - вот было первое впечат-
ление при встрече с нею. Может быть, во мне первый раз поражено было эс-
тетическое чувство, чувство изящного, первый раз сказалось оно, пробуж-
денное красотой, и - вот вся причина зарождения любви моей.
Главным пороком княжны или, лучше сказать, главным началом ее харак-
тера, которое неудержимо старалось воплотиться в свою натуральную форму
и, естественно, находилось в состоянии склоненном, в состоянии борьбы, -
была гордость. Эта гордость доходила до наивных мелочей и впадала в са-
молюбие до того, что, например, противоречие, каково бы оно ни было, не
обижало, не сердило ее, но только удивляло. Она не могла постигнуть, как
может быть что-нибудь иначе, нежели как бы она захотела. Но чувство
справедливости всегда брало верх в ее сердце. Если убеждалась она, что
она несправедлива, то тотчас же подчинялась приговору безропотно и неко-
лебимо. И если до сих пор в отношениях со мною изменяла она себе, то я
объясняю все это не
дорогу уже одним инстинктом. Всего более влияния имел на нее отец, кото-
рого она обожала. Мать безумно любила ее, но была с нею ужасно строга, и
у ней переняла Катя упрямство, гордость и твердость характера, но пере-
носила на себе все прихоти матери, доходившие даже до нравственной тира-
нии. Княгиня как-то странно понимала, что такое воспитание, и воспитание
Кати было странным контрастом беспутного баловства и неумолимой строгос-
ти. Что вчера позволялось, то вдруг, без всякой причины, запрещалось се-
годня, и чувство справедливости оскорблялось в ребенке... Но впереди еще
эта история. Замечу только, что ребенок уже умел определить свои отноше-
ния к матери и отцу. С последним она была как есть, вся наружу, без
утайки, открыта. С матерью, совершенно напротив, - замкнута, недоверчива
и беспрекословно послушна. Но послушание ее было не по искренности и
убеждению, а по необходимой системе. Я объяснюсь впоследствии. Впрочем,
к особенной чести моей Кати скажу, что она поняла наконец свою мать, и
когда подчинилась ей, то уже вполне осмыслив всю безграничность любви
ее, доходившей иногда до болезненного исступления, - и княжна великодуш-
но ввела в свой расчет последнее обстоятельство. Увы! этот расчет мало
помог потом ее горячей головке!
Но я почти не понимала, что со мной делается. Все во мне волновалось
от какого-то нового, необъяснимого ощущения, и я не преувеличу, если
скажу, что страдала, терзалась от этого нового чувства. Короче - и пусть
простят мне мое слово - я была влюблена в мою Катю. Да, это была любовь,
настоящая любовь, любовь со слезами и радостями, любовь страстная. Что
влекло меня к ней? отчего родилась такая любовь? Она началась с первого
взгляда на нее, когда все чувства мои были сладко поражены видом пре-
лестного как ангел ребенка. Все в ней было прекрасно; ни один из пороков
ее не родился вместе с нею, - все были привиты и все находились в состо-
янии борьбы. Всюду видно было прекрасное начало, принявшее на время лож-
ную форму; но все в ней, начиная с этой борьбы, сияло отрадною надеждой,
все предвещало прекрасное будущее. Все любовались ею, все любили ее, не
я одна. Когда, бывало, нас выводили часа в три гулять, все прохожие ос-
танавливались как пораженные, едва только взглядывали на нее, и нередко
крик изумления раздавался вслед счастливому ребенку. Она родилась на
счастие, она должна была родиться для счастия - вот было первое впечат-
ление при встрече с нею. Может быть, во мне первый раз поражено было эс-
тетическое чувство, чувство изящного, первый раз сказалось оно, пробуж-
денное красотой, и - вот вся причина зарождения любви моей.
Главным пороком княжны или, лучше сказать, главным началом ее харак-
тера, которое неудержимо старалось воплотиться в свою натуральную форму
и, естественно, находилось в состоянии склоненном, в состоянии борьбы, -
была гордость. Эта гордость доходила до наивных мелочей и впадала в са-
молюбие до того, что, например, противоречие, каково бы оно ни было, не
обижало, не сердило ее, но только удивляло. Она не могла постигнуть, как
может быть что-нибудь иначе, нежели как бы она захотела. Но чувство
справедливости всегда брало верх в ее сердце. Если убеждалась она, что
она несправедлива, то тотчас же подчинялась приговору безропотно и неко-
лебимо. И если до сих пор в отношениях со мною изменяла она себе, то я
объясняю все это не