низ,
в комнаты княгини. Я остановилась как вкопанная, когда меня привели к
ней: никогда я еще не видала кругом себя такого богатства и великолепия.
Но это впечатление было мгновенное, и я побледнела, когда услышала голос
княгини, которая велела подвести меня ближе. Я, и одеваясь, думала, что
готовлюсь на какое-то мучение, хотя бог знает отчего вселилась в меня
подобная мысль. Вообще я вступила в новую жизнь с какою-то странною не-
доверчивостью ко всему меня окружавшему. Но княгиня была со мной очень
приветлива и поцеловала меня. Я взглянула на нее посмелее. Это была та
самая прекрасная дама, которую я видела, когда очнулась после своего
беспамятства. Но я вся дрожала, когда целовала ее руку, и никак не могла
собраться с силами ответить что-нибудь на ее вопросы. Она приказала мне
сесть возле себя на низеньком табурете. Кажется, это место уже предназ-
начено было для меня заранее. Видно было, что княгиня и не желала ничего
более, как привязаться ко мне всею душою, обласкать меня и вполне заме-
нить мне мать. Но я никак не могла понять, что попала в случай, и ничего
не выиграла в ее мнении. Мне дали прекрасную книжку с картинками и при-
казали рассматривать. Сама княгиня писала к кому-то письмо, изредка ос-
тавляла перо и опять со мной заговаривала; но я сбивалась, путалась и
ничего не сказала путного. Одним словом, хотя моя история была очень не-
обыкновенная и в ней бо'льшую часть играла судьба, разные, положим, даже
таинственные пути, и вообще было много интересного, неизъяснимого, даже
чего-то фантастического, но я сама выходила, как будто назло всей этой
мелодраматической обстановке, самым обыкновенным ребенком, запуганным,
как будто забитым и даже глупеньким. Особенно последнее княгине вовсе не
нравилось, и я, кажется, довольно скоро ей совсем надоела, в чем виню
одну себя, разумеется. Часу в третьем начались визиты, и княгиня стала
ко мне вдруг внимательнее и ласковее. На расспросы приезжавших обо мне
она отвечала, что это чрезвычайно интересная история, и потом начинала
рассказывать по-французски. Во время ее рассказов на меня глядели, кача-
ли головами, восклицали. Один молодой человек навел на меня лорнет, один
пахучий седой старичок хотел было поцеловать меня, а я бледнела, красне-
ла и сидела потупив глаза, боясь шевельнуться, дрожа всеми членами.
Сердце ныло и болело во мне. Я уносилась в прошедшее, на наш чердак,
вспоминала отца, наши длинные, молчаливые вечера, матушку, и когда вспо-
минала о матушке - в глазах моих накипали слезы, мне сдавливало горло и
я так хотела убежать, исчезнуть, остаться одной... Потом, когда кончи-
лись визиты, лицо княгини стало приметно суровее. Она уже смотрела на
меня угрюмее, говорила отрывистее, и в особенности меня пугали ее прон-
зительные черные глаза, иногда целую четверть часа устремленные на меня,
и крепко сжатые тонкие губы. Вечером меня отвели наверх. Я заснула в ли-
хорадке, просыпалась ночью, тоскуя и плача от болезненных сновидений; а
наутро началась та же история, и меня опять повели к княгине. Наконец ей
как будто самой наскучило рассказывать своим гостям мои приключения, а
гостям соболезновать обо мне. К тому же я была такой обыкновенный ребе-
нок, "без всякой наивности", как, помню, выразилась сама княгиня, говоря
глаз на глаз с одной пожилой дамой, которая спросила: "Неужели ей не
скучно со мной?" - и вот, в один вечер, меня увели совсем, с тем чтоб не
приводить уж бол
в комнаты княгини. Я остановилась как вкопанная, когда меня привели к
ней: никогда я еще не видала кругом себя такого богатства и великолепия.
Но это впечатление было мгновенное, и я побледнела, когда услышала голос
княгини, которая велела подвести меня ближе. Я, и одеваясь, думала, что
готовлюсь на какое-то мучение, хотя бог знает отчего вселилась в меня
подобная мысль. Вообще я вступила в новую жизнь с какою-то странною не-
доверчивостью ко всему меня окружавшему. Но княгиня была со мной очень
приветлива и поцеловала меня. Я взглянула на нее посмелее. Это была та
самая прекрасная дама, которую я видела, когда очнулась после своего
беспамятства. Но я вся дрожала, когда целовала ее руку, и никак не могла
собраться с силами ответить что-нибудь на ее вопросы. Она приказала мне
сесть возле себя на низеньком табурете. Кажется, это место уже предназ-
начено было для меня заранее. Видно было, что княгиня и не желала ничего
более, как привязаться ко мне всею душою, обласкать меня и вполне заме-
нить мне мать. Но я никак не могла понять, что попала в случай, и ничего
не выиграла в ее мнении. Мне дали прекрасную книжку с картинками и при-
казали рассматривать. Сама княгиня писала к кому-то письмо, изредка ос-
тавляла перо и опять со мной заговаривала; но я сбивалась, путалась и
ничего не сказала путного. Одним словом, хотя моя история была очень не-
обыкновенная и в ней бо'льшую часть играла судьба, разные, положим, даже
таинственные пути, и вообще было много интересного, неизъяснимого, даже
чего-то фантастического, но я сама выходила, как будто назло всей этой
мелодраматической обстановке, самым обыкновенным ребенком, запуганным,
как будто забитым и даже глупеньким. Особенно последнее княгине вовсе не
нравилось, и я, кажется, довольно скоро ей совсем надоела, в чем виню
одну себя, разумеется. Часу в третьем начались визиты, и княгиня стала
ко мне вдруг внимательнее и ласковее. На расспросы приезжавших обо мне
она отвечала, что это чрезвычайно интересная история, и потом начинала
рассказывать по-французски. Во время ее рассказов на меня глядели, кача-
ли головами, восклицали. Один молодой человек навел на меня лорнет, один
пахучий седой старичок хотел было поцеловать меня, а я бледнела, красне-
ла и сидела потупив глаза, боясь шевельнуться, дрожа всеми членами.
Сердце ныло и болело во мне. Я уносилась в прошедшее, на наш чердак,
вспоминала отца, наши длинные, молчаливые вечера, матушку, и когда вспо-
минала о матушке - в глазах моих накипали слезы, мне сдавливало горло и
я так хотела убежать, исчезнуть, остаться одной... Потом, когда кончи-
лись визиты, лицо княгини стало приметно суровее. Она уже смотрела на
меня угрюмее, говорила отрывистее, и в особенности меня пугали ее прон-
зительные черные глаза, иногда целую четверть часа устремленные на меня,
и крепко сжатые тонкие губы. Вечером меня отвели наверх. Я заснула в ли-
хорадке, просыпалась ночью, тоскуя и плача от болезненных сновидений; а
наутро началась та же история, и меня опять повели к княгине. Наконец ей
как будто самой наскучило рассказывать своим гостям мои приключения, а
гостям соболезновать обо мне. К тому же я была такой обыкновенный ребе-
нок, "без всякой наивности", как, помню, выразилась сама княгиня, говоря
глаз на глаз с одной пожилой дамой, которая спросила: "Неужели ей не
скучно со мной?" - и вот, в один вечер, меня увели совсем, с тем чтоб не
приводить уж бол