чнулась я на теплой, мягкой постели и увидела возле себя приветли-
вые, ласковые лица, которые с радостию встретили мое пробуждение. Я
разглядела старушку, с очками на носу, высокого господина, который смот-
рел на меня с глубоким состраданием; потом прекрасную молодую даму и,
наконец, седого старика, который держал меня за руку и смотрел на часы.
Я пробудилась для новой жизни. Один из тех, которых я встретила во время
бегства, был князь Х-ий, и я упала у ворот его дома. Когда, после долгих
изысканий, узнали, кто я такова, князь, который послал моему отцу билет
в концерт С-ца, пораженный странностью случая, решился принять меня в
свой дом и воспитать со своими детьми. Стали отыскивать, что сделалось с
батюшкой, и узнали, что он был задержан кем-то уже вне города в припадке
исступленного помешательства. Его свезли в больницу, где он и умер через
два дня.
Он умер, потому что такая смерть его была необходимостью, естествен-
ным следствием всей его жизни. Он должен был так умереть, когда все,
поддерживавшее его в жизни, разом рухнуло, рассеялось как призрак, как
бесплотная, пустая мечта. Он умер, когда исчезла последняя надежда его,
когда в одно мгновение разрешилось перед ним самим и вошло в ясное соз-
нание все, чем обманывал он себя и поддерживал всю свою жизнь. Истина
ослепила его своим нестерпимым блеском, и что было ложь, стало ложью и
для него самого. В последний час свой он услышал чудного гения, который
рассказал ему его же самого и осудил его навсегда. С последним звуком,
слетевшим со струн скрипки гениального С-ца, перед ним разрешилась вся
тайна искусства, и гений, вечно юный, могучий и истинный, раздавил его
своею истинностью. Казалось, все, что только в таинственных, неосязаемых
мучениях тяготило его во всю жизнь, все, что до сих пор только грезилось
ему и мучило его только в сновидениях, неощутительно, неуловимо, что хо-
тя сказывалось ему по временам, но от чего он с ужасом бежал, заслонясь
ложью всей своей жизни, все, что предчувствовал он, но чего боялся досе-
ле, - все это вдруг разом засияло перед ним, открылось глазам его, кото-
рые упрямо не хотели признать до сих пор свет за свет, тьму за тьму. Но
истина была невыносима для глаз его, прозревших в первый раз во все, что
было, что есть и в то, что ожидает его; она ослепила и сожгла его разум.
Она ударила в него вдруг неизбежно, как молния. Совершилось вдруг то,
что он ожидал всю жизнь с замиранием и трепетом. Казалось, всю жизнь се-
кира висела над его головой, всю жизнь он ждал каждое мгновение в невы-
разимых мучениях, что она ударит в него, и, наконец, секира ударила!
Удар был смертелен. Он хотел бежать от суда над собою, но бежать было
некуда: последняя надежда исчезла, последняя отговорка пропала. Та, ко-
торой жизнь тяготела над ним столько лет, которая не давала ему жить,
та, со смертию которой, по своему ослепленному верованию, он должен был
вдруг, разом воскреснуть, - умерла. Наконец он был один, его не стесняло
ничто: он был наконец свободен! В последний раз, в судорожном отчаянии,
хотел он судить себя сам, осудить неумолимо и строго, как беспристраст-
ный, бескорыстный судья; но ослабевший смычок его мог только слабо пов-
торить последнюю музыкальную фразу гения... В это мгновение безумие,
сторожившее его уже десять лет, неизбежно поразило его.
IV
Я выздоравливала медленно; но когда уже совсем встала с постели, ум
мой все еще был в
вые, ласковые лица, которые с радостию встретили мое пробуждение. Я
разглядела старушку, с очками на носу, высокого господина, который смот-
рел на меня с глубоким состраданием; потом прекрасную молодую даму и,
наконец, седого старика, который держал меня за руку и смотрел на часы.
Я пробудилась для новой жизни. Один из тех, которых я встретила во время
бегства, был князь Х-ий, и я упала у ворот его дома. Когда, после долгих
изысканий, узнали, кто я такова, князь, который послал моему отцу билет
в концерт С-ца, пораженный странностью случая, решился принять меня в
свой дом и воспитать со своими детьми. Стали отыскивать, что сделалось с
батюшкой, и узнали, что он был задержан кем-то уже вне города в припадке
исступленного помешательства. Его свезли в больницу, где он и умер через
два дня.
Он умер, потому что такая смерть его была необходимостью, естествен-
ным следствием всей его жизни. Он должен был так умереть, когда все,
поддерживавшее его в жизни, разом рухнуло, рассеялось как призрак, как
бесплотная, пустая мечта. Он умер, когда исчезла последняя надежда его,
когда в одно мгновение разрешилось перед ним самим и вошло в ясное соз-
нание все, чем обманывал он себя и поддерживал всю свою жизнь. Истина
ослепила его своим нестерпимым блеском, и что было ложь, стало ложью и
для него самого. В последний час свой он услышал чудного гения, который
рассказал ему его же самого и осудил его навсегда. С последним звуком,
слетевшим со струн скрипки гениального С-ца, перед ним разрешилась вся
тайна искусства, и гений, вечно юный, могучий и истинный, раздавил его
своею истинностью. Казалось, все, что только в таинственных, неосязаемых
мучениях тяготило его во всю жизнь, все, что до сих пор только грезилось
ему и мучило его только в сновидениях, неощутительно, неуловимо, что хо-
тя сказывалось ему по временам, но от чего он с ужасом бежал, заслонясь
ложью всей своей жизни, все, что предчувствовал он, но чего боялся досе-
ле, - все это вдруг разом засияло перед ним, открылось глазам его, кото-
рые упрямо не хотели признать до сих пор свет за свет, тьму за тьму. Но
истина была невыносима для глаз его, прозревших в первый раз во все, что
было, что есть и в то, что ожидает его; она ослепила и сожгла его разум.
Она ударила в него вдруг неизбежно, как молния. Совершилось вдруг то,
что он ожидал всю жизнь с замиранием и трепетом. Казалось, всю жизнь се-
кира висела над его головой, всю жизнь он ждал каждое мгновение в невы-
разимых мучениях, что она ударит в него, и, наконец, секира ударила!
Удар был смертелен. Он хотел бежать от суда над собою, но бежать было
некуда: последняя надежда исчезла, последняя отговорка пропала. Та, ко-
торой жизнь тяготела над ним столько лет, которая не давала ему жить,
та, со смертию которой, по своему ослепленному верованию, он должен был
вдруг, разом воскреснуть, - умерла. Наконец он был один, его не стесняло
ничто: он был наконец свободен! В последний раз, в судорожном отчаянии,
хотел он судить себя сам, осудить неумолимо и строго, как беспристраст-
ный, бескорыстный судья; но ослабевший смычок его мог только слабо пов-
торить последнюю музыкальную фразу гения... В это мгновение безумие,
сторожившее его уже десять лет, неизбежно поразило его.
IV
Я выздоравливала медленно; но когда уже совсем встала с постели, ум
мой все еще был в