каком-то оцепенении, и долгое время я не могла понять,
что именно случилось со мною. Были мгновения, когда мне казалось, что я
вижу сон, и, помню, мне хотелось, чтобы все случившееся и впрямь обрати-
лось в сон! Засыпая на ночь, я надеялась, что вдруг как-нибудь проснусь
опять в нашей бедной комнате и увижу отца и мать... Но наконец передо
мной прояснело мое положение, и я мало-помалу поняла, что осталась одна
совершенно и живу у чужих людей. Тогда в первый раз почувствовала я, что
я сирота.
Я начала жадно присматриваться ко всему новому, так внезапно меня ок-
ружившему. Сначала мне все казалось странным и чудным, все меня смущало:
и новые лица, и новые обычаи, и комнаты старого княжеского дома - как
теперь вижу, большие, высокие, богатые, но такие угрюмые, мрачные, что,
помню, я серьезно боялась пуститься через какую-нибудь длинную-длинную
залу, в которой, мне казалось, совсем пропаду. Болезнь моя еще не прош-
ла, и впечатления мои были мрачные, тягостные, совершенно под лад этого
торжественно-угрюмого жилища. К тому же какая-то, еще неясная мне самой,
тоска все более и более нарастала в моем маленьком сердце. С недоумением
останавливалась я перед какой-нибудь картиной, зеркалом, камином затей-
ливой работы или статуей, которая как будто нарочно спряталась в глубо-
кую нишу, чтоб оттуда лучше подсмотреть за мной и как-нибудь испугать
меня, останавливалась и потом вдруг забывала, зачем я остановилась, чего
хочу, о чем начала думать, и только когда очнусь, бывало, страх и смяте-
ние нападали на меня и крепко билось мое сердце.
Из тех, кто изредка приходили навестить меня, когда я еще лежала
больная, кроме старичка доктора, всего более поразило меня лицо одного
мужчины, уже довольно пожилого, такого серьезного, но такого доброго,
смотревшего на меня с таким глубоким состраданием! Его лицо я полюбила
более всех других. Мне очень захотелось заговорить с ним, но я боялась:
он был с виду всегда очень уныл, говорил отрывисто, мало, и никогда
улыбка не являлась на губах его. Это был сам князь Х-ий,нашедший меня и
пригревший в своем доме. Когда я стала выздоравливать, посещения его
становились реже и реже. Наконец, в последний раз, он принес мне конфе-
тов, какую-то детскую книжку с картинками, поцеловал меня, перекрестил и
просил, чтоб я была веселее. Утешая меня, он прибавил, что скоро у меня
будет подруга, такая же девочка, как и я, его дочь Катя, которая теперь
в Москве. Потом, поговорив что-то с пожилой француженкой, нянькой детей
его, и с ухаживавшей за мной девушкой, он указал им на меня, вышел, и с
тех пор я ровно три недели не видала его. Князь жил в своем доме чрезвы-
чайно уединенно. Бо'льшую половину дома занимала княгиня; она тоже не
видалась с князем иногда по целым неделям. Впоследствии я заметила, что
даже все домашние мало говорили об нем, как будто его и не было в доме.
Все его уважали, и даже, видно было, любили его, а между тем смотрели на
него как на какого-то чудного и странного человека. Казалось, и он сам
понимал, что он очень странен, как-то непохож на других, и потому ста-
рался как можно реже казаться всем на глаза... В свое время мне придется
очень много и гораздо подробнее говорить о нем.
В одно утро меня одели в чистое, тонкое белье, надели на меня черное
шерстяное платье, с белыми плерезами, на которое я посмотрела с каким-то
унылым недоумением, причесали мне голову и повели с верхних комнат в
что именно случилось со мною. Были мгновения, когда мне казалось, что я
вижу сон, и, помню, мне хотелось, чтобы все случившееся и впрямь обрати-
лось в сон! Засыпая на ночь, я надеялась, что вдруг как-нибудь проснусь
опять в нашей бедной комнате и увижу отца и мать... Но наконец передо
мной прояснело мое положение, и я мало-помалу поняла, что осталась одна
совершенно и живу у чужих людей. Тогда в первый раз почувствовала я, что
я сирота.
Я начала жадно присматриваться ко всему новому, так внезапно меня ок-
ружившему. Сначала мне все казалось странным и чудным, все меня смущало:
и новые лица, и новые обычаи, и комнаты старого княжеского дома - как
теперь вижу, большие, высокие, богатые, но такие угрюмые, мрачные, что,
помню, я серьезно боялась пуститься через какую-нибудь длинную-длинную
залу, в которой, мне казалось, совсем пропаду. Болезнь моя еще не прош-
ла, и впечатления мои были мрачные, тягостные, совершенно под лад этого
торжественно-угрюмого жилища. К тому же какая-то, еще неясная мне самой,
тоска все более и более нарастала в моем маленьком сердце. С недоумением
останавливалась я перед какой-нибудь картиной, зеркалом, камином затей-
ливой работы или статуей, которая как будто нарочно спряталась в глубо-
кую нишу, чтоб оттуда лучше подсмотреть за мной и как-нибудь испугать
меня, останавливалась и потом вдруг забывала, зачем я остановилась, чего
хочу, о чем начала думать, и только когда очнусь, бывало, страх и смяте-
ние нападали на меня и крепко билось мое сердце.
Из тех, кто изредка приходили навестить меня, когда я еще лежала
больная, кроме старичка доктора, всего более поразило меня лицо одного
мужчины, уже довольно пожилого, такого серьезного, но такого доброго,
смотревшего на меня с таким глубоким состраданием! Его лицо я полюбила
более всех других. Мне очень захотелось заговорить с ним, но я боялась:
он был с виду всегда очень уныл, говорил отрывисто, мало, и никогда
улыбка не являлась на губах его. Это был сам князь Х-ий,нашедший меня и
пригревший в своем доме. Когда я стала выздоравливать, посещения его
становились реже и реже. Наконец, в последний раз, он принес мне конфе-
тов, какую-то детскую книжку с картинками, поцеловал меня, перекрестил и
просил, чтоб я была веселее. Утешая меня, он прибавил, что скоро у меня
будет подруга, такая же девочка, как и я, его дочь Катя, которая теперь
в Москве. Потом, поговорив что-то с пожилой француженкой, нянькой детей
его, и с ухаживавшей за мной девушкой, он указал им на меня, вышел, и с
тех пор я ровно три недели не видала его. Князь жил в своем доме чрезвы-
чайно уединенно. Бо'льшую половину дома занимала княгиня; она тоже не
видалась с князем иногда по целым неделям. Впоследствии я заметила, что
даже все домашние мало говорили об нем, как будто его и не было в доме.
Все его уважали, и даже, видно было, любили его, а между тем смотрели на
него как на какого-то чудного и странного человека. Казалось, и он сам
понимал, что он очень странен, как-то непохож на других, и потому ста-
рался как можно реже казаться всем на глаза... В свое время мне придется
очень много и гораздо подробнее говорить о нем.
В одно утро меня одели в чистое, тонкое белье, надели на меня черное
шерстяное платье, с белыми плерезами, на которое я посмотрела с каким-то
унылым недоумением, причесали мне голову и повели с верхних комнат в