ее. Таким образом кончилось мое фаворитство; впрочем,
мне позволено было ходить везде и всюду, сколько мне было угодно. Я же
не могла сидеть на одном месте от глубокой, болезненной тоски своей и
рада-рада была, когда уйду, наконец, от всех вниз, в большие комнаты.
Помню, что мне очень хотелось разговориться с домашними; но я так боя-
лась рассердить их, что предпочитала оставаться одной. Моим любимым
препровождением времени было забиться куда-нибудь в угол, где непримет-
нее, стать за какую-нибудь мебель и там тотчас же начать припоминать и
соображать обо всем, что случилось со мною. Но, чудное дело! я как будто
забыла окончание того, что со мною случилось у родителей, и всю эту
ужасную историю. Передо мной мелькали одни картины, выставлялись факты.
Я, правда, все помнила - и ночь, и скрипку, и батюшку, помнила, как дос-
тавала ему деньги; но осмыслить, выяснить себе все эти происшествия
как-то не могла... Только тяжеле мне становилось на сердце,и когда я до-
ходила воспоминанием до той минуты, когда молилась возле мертвой матуш-
ки, то мороз вдруг пробегал по моим членам; я дрожала, слегка вскрикива-
ла, и потом так тяжело становилось дышать, так ныла вся грудь моя, так
колотилось сердце, что в испуге выбегала я из угла. Впрочем, я неправду
сказала, говоря, что меня оставляли одну: за мной неусыпно и усердно
присматривали и с точностию исполняли приказания князя, который велел
дать мне полную свободу, не стеснять ничем, но ни на минуту не терять
меня из виду. Я замечала, что по временам кто-нибудь из домашних и из
прислуги заглядывал в ту комнату, в которой я находилась, и опять ухо-
дил, не сказав мне ни слова. Меня очень удивляла и отчасти беспокоила
такая внимательность. Я не могла понять, для чего это делается. Мне все
казалось, что меня для чего-то берегут и что-нибудь хотят потом со мной
сделать. Помню, я все старалась зайти куда-нибудь подальше, чтоб в слу-
чае нужды знать, куда спрятаться. Раз я забрела на парадную лестницу.
Она была вся из мрамора, широкая, устланная коврами, уставленная цветами
и прекрасными вазами. На каждой площадке безмолвно сидело по два высоких
человека, чрезвычайно пестро одетых, в перчатках и в самых белых галсту-
ках. Я посмотрела на них в недоумении и никак не могла взять в толк, за-
чем они тут сидят, молчат и только смотрят друг на друга, а ничего не
делают.
Эти уединенные прогулки нравились мне более и более. К тому же была
другая причина, по которой я убегала сверху. Наверху жила старая тетка
князя, почти безвыходно и безвыездно. Эта старушка резко отразилась в
моем воспоминании. Она была чуть ли не важнейшим лицом в доме. В сноше-
ниях с нею все наблюдали какой-то торжественный этикет, и даже сама кня-
гиня, которая смотрела так гордо и самовластно, ровно два раза в неделю,
по положенным дням, должна была всходить наверх и делать личный визит
своей тетке. Она обыкновенно приходила утром; начинался сухой разговор,
зачастую прерываемый торжественным молчанием, в продолжение которого
старушка или шептала молитвы, или перебирала четки. Визит кончался не
прежде, как того хотела сама тетушка, которая вставала с места, целовала
княгиню в губы и тем давала знать, что свидание кончилось. Прежде княги-
ня должна была каждый день посещать свою родственницу; но впоследствии,
по желанию старушки, последовало облегчение, и княгиня только обязана
была в остальные пять дней
мне позволено было ходить везде и всюду, сколько мне было угодно. Я же
не могла сидеть на одном месте от глубокой, болезненной тоски своей и
рада-рада была, когда уйду, наконец, от всех вниз, в большие комнаты.
Помню, что мне очень хотелось разговориться с домашними; но я так боя-
лась рассердить их, что предпочитала оставаться одной. Моим любимым
препровождением времени было забиться куда-нибудь в угол, где непримет-
нее, стать за какую-нибудь мебель и там тотчас же начать припоминать и
соображать обо всем, что случилось со мною. Но, чудное дело! я как будто
забыла окончание того, что со мною случилось у родителей, и всю эту
ужасную историю. Передо мной мелькали одни картины, выставлялись факты.
Я, правда, все помнила - и ночь, и скрипку, и батюшку, помнила, как дос-
тавала ему деньги; но осмыслить, выяснить себе все эти происшествия
как-то не могла... Только тяжеле мне становилось на сердце,и когда я до-
ходила воспоминанием до той минуты, когда молилась возле мертвой матуш-
ки, то мороз вдруг пробегал по моим членам; я дрожала, слегка вскрикива-
ла, и потом так тяжело становилось дышать, так ныла вся грудь моя, так
колотилось сердце, что в испуге выбегала я из угла. Впрочем, я неправду
сказала, говоря, что меня оставляли одну: за мной неусыпно и усердно
присматривали и с точностию исполняли приказания князя, который велел
дать мне полную свободу, не стеснять ничем, но ни на минуту не терять
меня из виду. Я замечала, что по временам кто-нибудь из домашних и из
прислуги заглядывал в ту комнату, в которой я находилась, и опять ухо-
дил, не сказав мне ни слова. Меня очень удивляла и отчасти беспокоила
такая внимательность. Я не могла понять, для чего это делается. Мне все
казалось, что меня для чего-то берегут и что-нибудь хотят потом со мной
сделать. Помню, я все старалась зайти куда-нибудь подальше, чтоб в слу-
чае нужды знать, куда спрятаться. Раз я забрела на парадную лестницу.
Она была вся из мрамора, широкая, устланная коврами, уставленная цветами
и прекрасными вазами. На каждой площадке безмолвно сидело по два высоких
человека, чрезвычайно пестро одетых, в перчатках и в самых белых галсту-
ках. Я посмотрела на них в недоумении и никак не могла взять в толк, за-
чем они тут сидят, молчат и только смотрят друг на друга, а ничего не
делают.
Эти уединенные прогулки нравились мне более и более. К тому же была
другая причина, по которой я убегала сверху. Наверху жила старая тетка
князя, почти безвыходно и безвыездно. Эта старушка резко отразилась в
моем воспоминании. Она была чуть ли не важнейшим лицом в доме. В сноше-
ниях с нею все наблюдали какой-то торжественный этикет, и даже сама кня-
гиня, которая смотрела так гордо и самовластно, ровно два раза в неделю,
по положенным дням, должна была всходить наверх и делать личный визит
своей тетке. Она обыкновенно приходила утром; начинался сухой разговор,
зачастую прерываемый торжественным молчанием, в продолжение которого
старушка или шептала молитвы, или перебирала четки. Визит кончался не
прежде, как того хотела сама тетушка, которая вставала с места, целовала
княгиню в губы и тем давала знать, что свидание кончилось. Прежде княги-
ня должна была каждый день посещать свою родственницу; но впоследствии,
по желанию старушки, последовало облегчение, и княгиня только обязана
была в остальные пять дней