ла в
забытье. Так прошел целый час. Потом она встала, утомленная и усталая, и
сказала мне, чтоб я легла спать. Я ушла в свой угол, завернулась в одея-
ло, но заснуть не могла. Меня мучила она, мучил и батюшка. Я с нетерпе-
нием ждала его возвращения. Какой-то ужас овладевал мною при мысли о
нем. Через полчаса матушка взяла свечку и подошла ко мне посмотреть,
заснула ли я. Чтоб успокоить ее, я зажмурила глаза и притворилась, что
сплю. Оглядев меня, она тихонько подошла к шкафу, отворила его и налила
себе стакан вина. Она выпила его и легла спать, оставив зажженную свечку
на столе и дверь отпертою, как всегда делалось на случай позднего прихо-
да батюшки.
Я лежала как будто в забытьи, но сон не смыкал глаз моих. Едва я за-
водила их, как тотчас же просыпалась и вздрагивала от каких-то ужасных
видений. Тоска моя возрастала все более и более. Мне хотелось кричать,
но крик замирал в груди моей. Наконец, уже поздно ночью, я услышала, как
отворилась наша дверь. Не помню, сколько прошло времени, но когда я
вдруг совсем открыла глаза, я увидела батюшку. Мне показалось, что он
был страшно бледен. Он сидел на стуле возле самой двери и как будто о
чем-то задумался. В комнате была мертвая тишина. Оплывшая сальная свечка
грустно освещала наше жилище. Я долго смотрела, но батюшка все еще не
двигался с места; он сидел неподвижно, все в том же положении, опустив
голову и судорожно опершись руками о колени. Я несколько раз пыталась
окликнуть его, но не могла. Оцепенение мое продолжалось. Наконец он
вдруг очнулся, поднял голову и встал со стула. Он стоял несколько минут
посреди комнаты, как будто решаясь на что-нибудь; потом вдруг подошел к
постели матушки, прислушался и, уверившись, что она спит, отправился к
сундуку, в котором лежала его скрипка. Он отпер сундук, вынул черный
футляр и поставил на стол; потом снова огляделся кругом; взгляд его был
мутный и беглый, - такой, какого я у него никогда еще не замечала.
Он было взялся за скрипку, но, тотчас же оставив ее, воротился и за-
пер двери. Потом, заметив отворенный шкаф, тихонько подошел к нему, уви-
дел стакан и вино, налил и выпил. Тут он в третий раз взялся за скрипку,
но в третий раз оставил ее и подошел к постели матушки. Цепенея от стра-
ха, я ждала, что будет.
Он что-то очень долго прислушивался, потом вдруг откинул одеяло с ли-
ца и начал ощупывать его рукою. Я вздрогнула. Он нагнулся еще раз и поч-
ти приложил к ней голову; но когда он приподнялся в последний раз, то
как будто улыбка мелькнула на его страшно побледневшем лице. Он тихо и
бережно накрыл одеялом спящую, закрыл ей голову, ноги... и я начала дро-
жать от неведомого страха: мне стало страшно за матушку, мне стало
страшно за ее глубокий сон, и с беспокойством вглядывалась я в эту не-
подвижную линию, которая угловато обрисовала на одеяле члены ее тела...
Как молния, пробежала страшная мысль в уме моем.
Кончив все приготовления, он снова подошел к шкафу и выпил остатки
вина. Он весь дрожал, подходя к столу. Его узнать нельзя было - так он
был бледен. Тут он опять взял скрипку. Я видела эту скрипку и знала, что
она такое, но теперь ожидала чего-то ужасного, страшного, чудесного... и
вздрогнула от первых ее звуков. Батюшка начал играть. Но звуки шли
как-то прерывисто; он поминутно останавливался, как будто припоминал
что-то; наконец с растерзанным, мучительным видом положил свой смычок
забытье. Так прошел целый час. Потом она встала, утомленная и усталая, и
сказала мне, чтоб я легла спать. Я ушла в свой угол, завернулась в одея-
ло, но заснуть не могла. Меня мучила она, мучил и батюшка. Я с нетерпе-
нием ждала его возвращения. Какой-то ужас овладевал мною при мысли о
нем. Через полчаса матушка взяла свечку и подошла ко мне посмотреть,
заснула ли я. Чтоб успокоить ее, я зажмурила глаза и притворилась, что
сплю. Оглядев меня, она тихонько подошла к шкафу, отворила его и налила
себе стакан вина. Она выпила его и легла спать, оставив зажженную свечку
на столе и дверь отпертою, как всегда делалось на случай позднего прихо-
да батюшки.
Я лежала как будто в забытьи, но сон не смыкал глаз моих. Едва я за-
водила их, как тотчас же просыпалась и вздрагивала от каких-то ужасных
видений. Тоска моя возрастала все более и более. Мне хотелось кричать,
но крик замирал в груди моей. Наконец, уже поздно ночью, я услышала, как
отворилась наша дверь. Не помню, сколько прошло времени, но когда я
вдруг совсем открыла глаза, я увидела батюшку. Мне показалось, что он
был страшно бледен. Он сидел на стуле возле самой двери и как будто о
чем-то задумался. В комнате была мертвая тишина. Оплывшая сальная свечка
грустно освещала наше жилище. Я долго смотрела, но батюшка все еще не
двигался с места; он сидел неподвижно, все в том же положении, опустив
голову и судорожно опершись руками о колени. Я несколько раз пыталась
окликнуть его, но не могла. Оцепенение мое продолжалось. Наконец он
вдруг очнулся, поднял голову и встал со стула. Он стоял несколько минут
посреди комнаты, как будто решаясь на что-нибудь; потом вдруг подошел к
постели матушки, прислушался и, уверившись, что она спит, отправился к
сундуку, в котором лежала его скрипка. Он отпер сундук, вынул черный
футляр и поставил на стол; потом снова огляделся кругом; взгляд его был
мутный и беглый, - такой, какого я у него никогда еще не замечала.
Он было взялся за скрипку, но, тотчас же оставив ее, воротился и за-
пер двери. Потом, заметив отворенный шкаф, тихонько подошел к нему, уви-
дел стакан и вино, налил и выпил. Тут он в третий раз взялся за скрипку,
но в третий раз оставил ее и подошел к постели матушки. Цепенея от стра-
ха, я ждала, что будет.
Он что-то очень долго прислушивался, потом вдруг откинул одеяло с ли-
ца и начал ощупывать его рукою. Я вздрогнула. Он нагнулся еще раз и поч-
ти приложил к ней голову; но когда он приподнялся в последний раз, то
как будто улыбка мелькнула на его страшно побледневшем лице. Он тихо и
бережно накрыл одеялом спящую, закрыл ей голову, ноги... и я начала дро-
жать от неведомого страха: мне стало страшно за матушку, мне стало
страшно за ее глубокий сон, и с беспокойством вглядывалась я в эту не-
подвижную линию, которая угловато обрисовала на одеяле члены ее тела...
Как молния, пробежала страшная мысль в уме моем.
Кончив все приготовления, он снова подошел к шкафу и выпил остатки
вина. Он весь дрожал, подходя к столу. Его узнать нельзя было - так он
был бледен. Тут он опять взял скрипку. Я видела эту скрипку и знала, что
она такое, но теперь ожидала чего-то ужасного, страшного, чудесного... и
вздрогнула от первых ее звуков. Батюшка начал играть. Но звуки шли
как-то прерывисто; он поминутно останавливался, как будто припоминал
что-то; наконец с растерзанным, мучительным видом положил свой смычок