его. На нее даже
и тень какой-нибудь надежды имела влияние. Почему знать, - может быть,
она тоже была несколько заражена непоколебимою самоуверенностью своего
сумасбродного мужа! Да и невозможно, чтоб эта самоуверенность на нее,
слабую женщину, не имела хоть какого-нибудь влияния, и на внимании князя
она вмиг могла построить для него тысячу планов. В один миг она готова
была опять обратиться к нему, она могла простить ему за всю жизнь свою,
даже взвесив его последнее преступление - пожертвование ее единственным
дитятей, и в порыве заново вспыхнувшего энтузиазма, в порыве новой на-
дежды низвесть это преступление до простого проступка, до малодушия, вы-
нужденного нищенством, грязною жизнию, отчаянным положением. В ней все
было увлечение, и в этот миг у ней уже были снова готовы прощение и
сострадание без конца для своего погибшего мужа.
Отец засуетился; его тоже поразила внимательность князя и Б. Он прямо
обратился к матушке, что-то шепнул ей, и она вышла из комнаты. Она воро-
тилась чрез две минуты, принеся размененные деньги, и батюшка тотчас же
дал рубль серебром посланному, который ушел с вежливым поклоном. Между
тем матушка, выходившая на минуту, принесла утюг, достала лучшую мужнину
манишку и начала ее гладить. Она сама повязала ему на шею белый батисто-
вый галстук, сохранявшийся на всякий случай с незапамятных пор в его
гардеробе вместе с черным, хотя уже и очень поношенным фраком, который
был сшит еще при поступлении его в должность при театре. Кончив туалет,
отец взял шляпу, но, выходя, попросил стакан воды; он был бледен и в из-
неможении присел на стул. Воду подала уже я; может быть, неприязненное
чувство снова прокралось в сердце матушки и охладило ее первое увлече-
ние.
Батюшка вышел; мы остались одни. Я забилась в угол и долго молча
смотрела на матушку. Я никогда не видала ее в таком волнении: губы ее
дрожали, бледные щеки вдруг разгорелись, и она по временам вздрагивала
всеми членами. Наконец тоска ее начала изливаться в жалобах, в глухих
рыданиях и сетованиях.
- Это я, это все я виновата, несчастная! - говорила она сама с собою.
- Что ж с нею будет? что ж с нею будет, когда я умру? - продолжала она,
остановясь посреди комнаты, словно пораженная молниею от одной этой мыс-
ли. - Неточка! дитя мое! бедная ты моя! несчастная! - сказала она, взяв
меня за руки и судорожно обнимая меня. - На кого ты останешься, когда и
при жизни-то я не могу воспитать тебя, ходить и глядеть за тобою? Ох, ты
не понимаешь меня! Понимаешь ли? запомнишь ли, что я теперь говорила,
Неточка? будешь ли помнить вперед?
- Буду, буду, маменька! - говорила я, складывая руки и умоляя ее.
Она долго, крепко держала меня в объятиях, как будто трепеща одной
мысли, что разлучится со мною. Сердце мое разрывалось.
- Мамочка! мама! - сказала я, всхлипывая, - за что ты... за что ты не
любишь папу? - И рыдания не дали мне досказать.
Стенание вырвалось из груди ее. Потом, в новой, ужасной тоске, она
стала ходить взад и вперед по комнате.
- Бедная, бедная моя! А я и не заметила, как она выросла; она знает,
все знает! Боже мой! какое впечатление,какой пример! - И она опять лома-
ла руки в отчаянии.
Потом она подходила ко мне и с безумною любовью целовала меня, цело-
вала мои руки, обливала их слезами, умоляла о прощении... Я никогда не
видывала таких страданий... Наконец она как будто измучилась и впа
и тень какой-нибудь надежды имела влияние. Почему знать, - может быть,
она тоже была несколько заражена непоколебимою самоуверенностью своего
сумасбродного мужа! Да и невозможно, чтоб эта самоуверенность на нее,
слабую женщину, не имела хоть какого-нибудь влияния, и на внимании князя
она вмиг могла построить для него тысячу планов. В один миг она готова
была опять обратиться к нему, она могла простить ему за всю жизнь свою,
даже взвесив его последнее преступление - пожертвование ее единственным
дитятей, и в порыве заново вспыхнувшего энтузиазма, в порыве новой на-
дежды низвесть это преступление до простого проступка, до малодушия, вы-
нужденного нищенством, грязною жизнию, отчаянным положением. В ней все
было увлечение, и в этот миг у ней уже были снова готовы прощение и
сострадание без конца для своего погибшего мужа.
Отец засуетился; его тоже поразила внимательность князя и Б. Он прямо
обратился к матушке, что-то шепнул ей, и она вышла из комнаты. Она воро-
тилась чрез две минуты, принеся размененные деньги, и батюшка тотчас же
дал рубль серебром посланному, который ушел с вежливым поклоном. Между
тем матушка, выходившая на минуту, принесла утюг, достала лучшую мужнину
манишку и начала ее гладить. Она сама повязала ему на шею белый батисто-
вый галстук, сохранявшийся на всякий случай с незапамятных пор в его
гардеробе вместе с черным, хотя уже и очень поношенным фраком, который
был сшит еще при поступлении его в должность при театре. Кончив туалет,
отец взял шляпу, но, выходя, попросил стакан воды; он был бледен и в из-
неможении присел на стул. Воду подала уже я; может быть, неприязненное
чувство снова прокралось в сердце матушки и охладило ее первое увлече-
ние.
Батюшка вышел; мы остались одни. Я забилась в угол и долго молча
смотрела на матушку. Я никогда не видала ее в таком волнении: губы ее
дрожали, бледные щеки вдруг разгорелись, и она по временам вздрагивала
всеми членами. Наконец тоска ее начала изливаться в жалобах, в глухих
рыданиях и сетованиях.
- Это я, это все я виновата, несчастная! - говорила она сама с собою.
- Что ж с нею будет? что ж с нею будет, когда я умру? - продолжала она,
остановясь посреди комнаты, словно пораженная молниею от одной этой мыс-
ли. - Неточка! дитя мое! бедная ты моя! несчастная! - сказала она, взяв
меня за руки и судорожно обнимая меня. - На кого ты останешься, когда и
при жизни-то я не могу воспитать тебя, ходить и глядеть за тобою? Ох, ты
не понимаешь меня! Понимаешь ли? запомнишь ли, что я теперь говорила,
Неточка? будешь ли помнить вперед?
- Буду, буду, маменька! - говорила я, складывая руки и умоляя ее.
Она долго, крепко держала меня в объятиях, как будто трепеща одной
мысли, что разлучится со мною. Сердце мое разрывалось.
- Мамочка! мама! - сказала я, всхлипывая, - за что ты... за что ты не
любишь папу? - И рыдания не дали мне досказать.
Стенание вырвалось из груди ее. Потом, в новой, ужасной тоске, она
стала ходить взад и вперед по комнате.
- Бедная, бедная моя! А я и не заметила, как она выросла; она знает,
все знает! Боже мой! какое впечатление,какой пример! - И она опять лома-
ла руки в отчаянии.
Потом она подходила ко мне и с безумною любовью целовала меня, цело-
вала мои руки, обливала их слезами, умоляла о прощении... Я никогда не
видывала таких страданий... Наконец она как будто измучилась и впа