, прислу-
шиваясь к малейшему шороху на лестнице. Наконец я услышала, что кто-то
поспешно всходил наверх. Это был он; я отличила его походку.
- Ты здесь? - сказал он шепотом.
Я бросилась к нему.
- На! - закричал он, всовывая мне в руки деньги, - на! возьми их на-
зад! Я тебе теперь не отец, слышишь ли ты? Я не хочу быть теперь твоим
папой! Ты любишь маму больше меня! так и ступай к маме! А я тебя знать
не хочу! - Сказав это, он оттолкнул меня и опять побежал по лестнице. Я,
плача, бросилась догонять его.
- Папочка! добренький папочка! я буду слушаться! - кричала я, - я те-
бя люблю больше мамы! Возьми деньги назад, возьми!
Но он уже не слыхал меня; он исчез. Весь этот вечер я была как убитая
и дрожала в лихорадочном ознобе. Помню, что матушка что-то мне говорила,
подзывала меня к себе; я была как без памяти, ничего не слыхала и не ви-
дала. Наконец все разрешилось припадком я начала плакать, кричать; ма-
тушка испугалась и не знала, что делать. Она взяла меня к себе на пос-
тель, и я не помнила, как заснула, обхватив ее шею, вздрагивая и пугаясь
чего-то каждую минуту. Так прошла целая ночь. Наутро я проснулась очень
поздно, когда матушки уже не было дома. Она в это время всегда уходила
за своими делами. У батюшки кто-то был посторонний, и они оба о чем-то
громко разговаривали. Я насилу дождалась, пока ушел гость, и, когда мы
остались одни, бросилась к отцу и, рыдая, стала просить, чтоб он простил
меня за вчерашнее.
- А будешь ли ты умным дитятей, как прежде? - сурово спросил он меня.
- Буду, папочка, буду! - отвечала я. - Я скажу тебе, где у мамы
деньги лежат. Они у ней в этом ящике, в шкатулке, вчера лежали.
- Лежали? Где? - закричал он, встрепенувшись, и встал со стула. - Где
они лежали?
- Они заперты, папаша! - говорила я. - Подожди: вечером, когда мама
пошлет менять, потому что медные деньги, я видела, все вышли.
- Мне нужно пятнадцать рублей, Неточка! Слышишь ли? Только пятнадцать
рублей! Достань мне сегодня; я тебе завтра же все принесу. А я тебе сей-
час пойду леденцов куплю, орехов куплю... куклу тоже тебе куплю... и
завтра тоже... и каждый день гостинцев буду приносить, если будешь умная
девочка!
- Не нужно, папа, не нужно! я не хочу гостинцев; я не буду их есть; я
тебе их назад отдам! - закричала я, разрываясь от слез, потому что все
сердце изныло у меня в одно мгновение. Я почувствовала в эту минуту, что
ему не жалко меня и что он не любит меня, потому что не видит, как я его
люблю, и думает, что я за гостинцы готова служить ему. В эту минуту я,
ребенок, понимала его насквозь и уже чувствовала, что меня навсегда уяз-
вило это сознание, что я уже не могла любить его, что я потеряла моего
прежнего папочку. Он же был в каком-то восторге от моих обещаний; он ви-
дел, что я готова была решиться на все для него, что я все для него сде-
лаю, и бог видит, как много было это "все" для меня тогда. Я понимала,
что значили эти деньги для бедной матушки; знала, что она могла заболеть
от огорчения, потеряв их, и во мне мучительно кричало раскаяние. Но он
ничего не видал; он меня считал трехлетним ребенком, тогда как я все по-
нимала. Восторг его не знал пределов; он целовал меня, уговаривал, чтоб
я не плакала,сулил мне,что сегодня же мы уйдем куда-то от матушки, - ве-
роятно, льстя моей всегдашней фантазии, - и, наконец, вынув из кармана
афишу, начал уверять меня, что этот человек,
шиваясь к малейшему шороху на лестнице. Наконец я услышала, что кто-то
поспешно всходил наверх. Это был он; я отличила его походку.
- Ты здесь? - сказал он шепотом.
Я бросилась к нему.
- На! - закричал он, всовывая мне в руки деньги, - на! возьми их на-
зад! Я тебе теперь не отец, слышишь ли ты? Я не хочу быть теперь твоим
папой! Ты любишь маму больше меня! так и ступай к маме! А я тебя знать
не хочу! - Сказав это, он оттолкнул меня и опять побежал по лестнице. Я,
плача, бросилась догонять его.
- Папочка! добренький папочка! я буду слушаться! - кричала я, - я те-
бя люблю больше мамы! Возьми деньги назад, возьми!
Но он уже не слыхал меня; он исчез. Весь этот вечер я была как убитая
и дрожала в лихорадочном ознобе. Помню, что матушка что-то мне говорила,
подзывала меня к себе; я была как без памяти, ничего не слыхала и не ви-
дала. Наконец все разрешилось припадком я начала плакать, кричать; ма-
тушка испугалась и не знала, что делать. Она взяла меня к себе на пос-
тель, и я не помнила, как заснула, обхватив ее шею, вздрагивая и пугаясь
чего-то каждую минуту. Так прошла целая ночь. Наутро я проснулась очень
поздно, когда матушки уже не было дома. Она в это время всегда уходила
за своими делами. У батюшки кто-то был посторонний, и они оба о чем-то
громко разговаривали. Я насилу дождалась, пока ушел гость, и, когда мы
остались одни, бросилась к отцу и, рыдая, стала просить, чтоб он простил
меня за вчерашнее.
- А будешь ли ты умным дитятей, как прежде? - сурово спросил он меня.
- Буду, папочка, буду! - отвечала я. - Я скажу тебе, где у мамы
деньги лежат. Они у ней в этом ящике, в шкатулке, вчера лежали.
- Лежали? Где? - закричал он, встрепенувшись, и встал со стула. - Где
они лежали?
- Они заперты, папаша! - говорила я. - Подожди: вечером, когда мама
пошлет менять, потому что медные деньги, я видела, все вышли.
- Мне нужно пятнадцать рублей, Неточка! Слышишь ли? Только пятнадцать
рублей! Достань мне сегодня; я тебе завтра же все принесу. А я тебе сей-
час пойду леденцов куплю, орехов куплю... куклу тоже тебе куплю... и
завтра тоже... и каждый день гостинцев буду приносить, если будешь умная
девочка!
- Не нужно, папа, не нужно! я не хочу гостинцев; я не буду их есть; я
тебе их назад отдам! - закричала я, разрываясь от слез, потому что все
сердце изныло у меня в одно мгновение. Я почувствовала в эту минуту, что
ему не жалко меня и что он не любит меня, потому что не видит, как я его
люблю, и думает, что я за гостинцы готова служить ему. В эту минуту я,
ребенок, понимала его насквозь и уже чувствовала, что меня навсегда уяз-
вило это сознание, что я уже не могла любить его, что я потеряла моего
прежнего папочку. Он же был в каком-то восторге от моих обещаний; он ви-
дел, что я готова была решиться на все для него, что я все для него сде-
лаю, и бог видит, как много было это "все" для меня тогда. Я понимала,
что значили эти деньги для бедной матушки; знала, что она могла заболеть
от огорчения, потеряв их, и во мне мучительно кричало раскаяние. Но он
ничего не видал; он меня считал трехлетним ребенком, тогда как я все по-
нимала. Восторг его не знал пределов; он целовал меня, уговаривал, чтоб
я не плакала,сулил мне,что сегодня же мы уйдем куда-то от матушки, - ве-
роятно, льстя моей всегдашней фантазии, - и, наконец, вынув из кармана
афишу, начал уверять меня, что этот человек,