рахом
начал мне говорить, что я умное, что я доброе дитя, что я, верно, не за-
хочу огорчить его, что он ждет от меня какой-то большой услуги, но чего
именно, он не сказал. К тому же мне было тяжело его слушать; я видела,
что слова его и ласки были неискренни, и все это как-то потрясло меня. Я
мучительно начала за него беспокоиться.
На другой день, за обедом, - это было уже накануне концерта - батюшка
был совсем как убитый. Он ужасно переменился и беспрерывно взглядывал на
меня и на матушку. Наконец, я изумилась, когда он даже заговорил о
чем-то с матушкой, - я изумилась, потому что он с ней почти никогда не
говорил. После обеда он стал что-то особенно за мной ухаживать; поминут-
но, под разными предлогами, вызывал меня в сени и, оглядываясь кругом,
как будто боясь, чтоб его не застали, все гладил он меня по голове, все
целовал меня, все говорил мне, что я дорогое дитя, что я послушное дитя,
что, верно, я люблю своего папу и что, верно, сделаю то, о чем он меня
попросит. Все это довело мена до невыносимой тоски. Наконец, когда он в
десятый раз вызвал мена на лестницу, дело объяснилось. С тоскливым, из-
мученным видом, беспокойно оглядываясь по сторонам, он спросил меня знаю
ли я, где лежат у матушки те двадцать пять рублей, которые она вчера по-
утру принесла? Я обмерла от испуга, услышав такой вопрос. Но в эту мину-
ту кто-то зашумел на лестнице, и батюшка, испугавшись, бросил меня и по-
бежал со двора. Он воротился уже ввечеру, смущенный, грустный, озабочен-
ный, сел молчаливо на стул и начал с какою-то робостью на меня погляды-
вать. На меня напал какой-то страх, и я намеренно избегала его взглядов.
Наконец матушка, которая весь день пролежала в постели, подозвала меня,
дала мне медных денег и послала в лавочку купить ей чаю и сахару. Чай
пили у нас очень редко: матушка дозволяла себе эту, по нашим средствам,
прихоть только тогда, когда чувствовала себя нездоровой и в лихорадке. Я
взяла деньги и, вышед в сени, тотчас же пустилась бежать, как будто бо-
ясь, чтоб меня не догнали. Но то, что я предчувствовала, случилось: ба-
тюшка догнал меня уже на улице и воротил назад на лестницу.
- Неточка! - начал он дрожащим голосом, - голубчик мой! Послушай:
дай-ка мне эти деньги, а я завтра же...
- Папочка! папочка! -- закричала я, бросаясь на колени и умоляя его,
- папочка! не могу! нельзя! Маме нужно чай кушать... Нельзя у мамы
брать, никак нельзя! Я другой раз унесу...
- Так ты не хочешь? ты не хочешь. - шептал он мне в каком-то исступ-
лении, - так ты, стало быть, не хочешь любить меня? Ну, хорошо же! те-
перь я тебя брошу. Оставайся с мамой, а я от вас уйду и тебя с собой не
возьму. Слышишь ли ты, злая девчонка? слышишь ли ты?
- Папочка! - закричала я в полном ужасе, - возьми деньги, на! Что мне
делать теперь? - говорила я, ломая руки и ухватившись за полы его сюрту-
ка, - мамочка плакать будет, мамочка опять бранить меня будет!
Он, кажется, не ожидал такого сопротивления, но деньги взял; наконец,
не будучи в силах вынести мои жалобы и рыдания, оставил меня на лестнице
и сбежал вниз. Я пошла наверх, но силы оставили меня у дверей нашей
квартиры; я не смела войти, не могла войти; все, насколько было во мне
сердца, было возмущено и потрясено. Я закрыла лицо руками и бросилась на
окно, как тогда, когда в первый раз услышала от отца его желание смерти
матушки. Я была в каком-то забытьи, в оцепенении и вздрагивала
начал мне говорить, что я умное, что я доброе дитя, что я, верно, не за-
хочу огорчить его, что он ждет от меня какой-то большой услуги, но чего
именно, он не сказал. К тому же мне было тяжело его слушать; я видела,
что слова его и ласки были неискренни, и все это как-то потрясло меня. Я
мучительно начала за него беспокоиться.
На другой день, за обедом, - это было уже накануне концерта - батюшка
был совсем как убитый. Он ужасно переменился и беспрерывно взглядывал на
меня и на матушку. Наконец, я изумилась, когда он даже заговорил о
чем-то с матушкой, - я изумилась, потому что он с ней почти никогда не
говорил. После обеда он стал что-то особенно за мной ухаживать; поминут-
но, под разными предлогами, вызывал меня в сени и, оглядываясь кругом,
как будто боясь, чтоб его не застали, все гладил он меня по голове, все
целовал меня, все говорил мне, что я дорогое дитя, что я послушное дитя,
что, верно, я люблю своего папу и что, верно, сделаю то, о чем он меня
попросит. Все это довело мена до невыносимой тоски. Наконец, когда он в
десятый раз вызвал мена на лестницу, дело объяснилось. С тоскливым, из-
мученным видом, беспокойно оглядываясь по сторонам, он спросил меня знаю
ли я, где лежат у матушки те двадцать пять рублей, которые она вчера по-
утру принесла? Я обмерла от испуга, услышав такой вопрос. Но в эту мину-
ту кто-то зашумел на лестнице, и батюшка, испугавшись, бросил меня и по-
бежал со двора. Он воротился уже ввечеру, смущенный, грустный, озабочен-
ный, сел молчаливо на стул и начал с какою-то робостью на меня погляды-
вать. На меня напал какой-то страх, и я намеренно избегала его взглядов.
Наконец матушка, которая весь день пролежала в постели, подозвала меня,
дала мне медных денег и послала в лавочку купить ей чаю и сахару. Чай
пили у нас очень редко: матушка дозволяла себе эту, по нашим средствам,
прихоть только тогда, когда чувствовала себя нездоровой и в лихорадке. Я
взяла деньги и, вышед в сени, тотчас же пустилась бежать, как будто бо-
ясь, чтоб меня не догнали. Но то, что я предчувствовала, случилось: ба-
тюшка догнал меня уже на улице и воротил назад на лестницу.
- Неточка! - начал он дрожащим голосом, - голубчик мой! Послушай:
дай-ка мне эти деньги, а я завтра же...
- Папочка! папочка! -- закричала я, бросаясь на колени и умоляя его,
- папочка! не могу! нельзя! Маме нужно чай кушать... Нельзя у мамы
брать, никак нельзя! Я другой раз унесу...
- Так ты не хочешь? ты не хочешь. - шептал он мне в каком-то исступ-
лении, - так ты, стало быть, не хочешь любить меня? Ну, хорошо же! те-
перь я тебя брошу. Оставайся с мамой, а я от вас уйду и тебя с собой не
возьму. Слышишь ли ты, злая девчонка? слышишь ли ты?
- Папочка! - закричала я в полном ужасе, - возьми деньги, на! Что мне
делать теперь? - говорила я, ломая руки и ухватившись за полы его сюрту-
ка, - мамочка плакать будет, мамочка опять бранить меня будет!
Он, кажется, не ожидал такого сопротивления, но деньги взял; наконец,
не будучи в силах вынести мои жалобы и рыдания, оставил меня на лестнице
и сбежал вниз. Я пошла наверх, но силы оставили меня у дверей нашей
квартиры; я не смела войти, не могла войти; все, насколько было во мне
сердца, было возмущено и потрясено. Я закрыла лицо руками и бросилась на
окно, как тогда, когда в первый раз услышала от отца его желание смерти
матушки. Я была в каком-то забытьи, в оцепенении и вздрагивала