такое
французы!" и т. д. Кругом раздался хохот; бедняк обиделся, но, сдержав
себя, прибавил, что, впрочем, он не говорит ничего, а что вот увидим,
посмотрим, что до послезавтра недолго и что скоро все чудеса разрешатся.
Б. рассказывает, что в этот же вечер, перед сумерками, он встретился
с князем Х-м, известным дилетантом, человеком глубоко понимавшим и лю-
бившим искусство. Они шли вместе, толкуя о новоприбывшем артисте, как
вдруг, на повороте одной улицы, Б. увидел моего отца, который стоял пе-
ред окном магазина и пристально всматривался в афишку, на которой круп-
ными литерами объявлено было о концерте С-ца и которая лежала на окне
магазина.
- Видите ли вы этого человека? - сказал Б., указывая на моего отца.
- Кто такой? - спросил князь.
- Вы о нем уже слыхали. Это тот самый Ефимов, о котором я с вами не
раз говорил и которому вы даже оказали когда-то покровительство.
- Ах, это любопытно! - сказал князь. - Вы о нем много наговорили.
Сказывают, он очень занимателен. Я бы желал его слышать.
- Это не стоит, - отвечал Б., - да и тяжело. Я не знаю, как вам, а
мне он всегда надрывает сердце. Его жизнь - страшная, безобразная траге-
дия. Я его глубоко чувствую, и как ни грязен он, но во мне все-таки не
заглохла к нему симпатия. Вы говорите, князь, что он должен быть любопы-
тен. Это правда, но он производит слишком тяжелое впечатление. Во-пер-
вых, он сумасшедший; во-вторых, на этом сумасшедшем три преступления,
потому что, кроме себя, он загубил еще два существования: своей жены и
дочери. Я его знаю; он умер бы на месте, если б уверился в своем прес-
туплении. Но весь ужас в том, что вот уже восемь лет, как он почти уве-
рен в нем, и восемь лет борется со своею совестно, чтоб сознаться в том
не почти, а вполне.
- Вы говорили, он беден? - сказал князь.
- Да; но бедность теперь для него почти счастие, потому что она его
отговорка. Он может теперь уверять всех, что ему мешает только бедность
и что, будь он богат, у него было бы время, не было бы заботы и тотчас
увидали бы, какой он артист. Он женился в странной надежде, что тысяча
рублей, которые были у его жены, помогут ему стать на ноги. Он поступил
как фантазер, как поэт, да так он и всегда поступал в жизни. Знаете ли,
что он говорит целые восемь лет без умолку? Он утверждает, что виновница
его бедствий - жена, что она мешает ему. Он сложил руки и не хочет рабо-
тать. А отнимите у него эту жену - и он будет самое несчастное существо
в мире. Вот уже несколько лет, как он не брал в руки скрипки, - знаете
ли почему? Потому что каждый раз, как он берет в руки смычок, он сам
внутренно принужден убедиться, что он ничто, нуль, а не артист. Теперь
же, когда смычок лежит в стороне, у него есть хотя отдаленная надежда,
что это неправда. Он мечтатель; он думает, что вдруг, каким-то чудом, за
один раз, станет знаменитейшим человеком в мире. Его девиз: aut Caesar,
aut nihil, как будто Цезарем, можно сделаться так, вдруг, в один миг.
Его жажда - слава. А если такое чувство сделается главным и единственным
двигателем артиста, то этот артист уж не артист, потому что он уже поте-
рял главный художественный инстинкт, то есть любовь к искусству,
единственно потому, что оно искусство, а не что другое, не слава. Но
С-ц, напротив: когда он берет смычок, для него не существует ничего в
мире, кроме его музыки. После смычка первое дело у не
французы!" и т. д. Кругом раздался хохот; бедняк обиделся, но, сдержав
себя, прибавил, что, впрочем, он не говорит ничего, а что вот увидим,
посмотрим, что до послезавтра недолго и что скоро все чудеса разрешатся.
Б. рассказывает, что в этот же вечер, перед сумерками, он встретился
с князем Х-м, известным дилетантом, человеком глубоко понимавшим и лю-
бившим искусство. Они шли вместе, толкуя о новоприбывшем артисте, как
вдруг, на повороте одной улицы, Б. увидел моего отца, который стоял пе-
ред окном магазина и пристально всматривался в афишку, на которой круп-
ными литерами объявлено было о концерте С-ца и которая лежала на окне
магазина.
- Видите ли вы этого человека? - сказал Б., указывая на моего отца.
- Кто такой? - спросил князь.
- Вы о нем уже слыхали. Это тот самый Ефимов, о котором я с вами не
раз говорил и которому вы даже оказали когда-то покровительство.
- Ах, это любопытно! - сказал князь. - Вы о нем много наговорили.
Сказывают, он очень занимателен. Я бы желал его слышать.
- Это не стоит, - отвечал Б., - да и тяжело. Я не знаю, как вам, а
мне он всегда надрывает сердце. Его жизнь - страшная, безобразная траге-
дия. Я его глубоко чувствую, и как ни грязен он, но во мне все-таки не
заглохла к нему симпатия. Вы говорите, князь, что он должен быть любопы-
тен. Это правда, но он производит слишком тяжелое впечатление. Во-пер-
вых, он сумасшедший; во-вторых, на этом сумасшедшем три преступления,
потому что, кроме себя, он загубил еще два существования: своей жены и
дочери. Я его знаю; он умер бы на месте, если б уверился в своем прес-
туплении. Но весь ужас в том, что вот уже восемь лет, как он почти уве-
рен в нем, и восемь лет борется со своею совестно, чтоб сознаться в том
не почти, а вполне.
- Вы говорили, он беден? - сказал князь.
- Да; но бедность теперь для него почти счастие, потому что она его
отговорка. Он может теперь уверять всех, что ему мешает только бедность
и что, будь он богат, у него было бы время, не было бы заботы и тотчас
увидали бы, какой он артист. Он женился в странной надежде, что тысяча
рублей, которые были у его жены, помогут ему стать на ноги. Он поступил
как фантазер, как поэт, да так он и всегда поступал в жизни. Знаете ли,
что он говорит целые восемь лет без умолку? Он утверждает, что виновница
его бедствий - жена, что она мешает ему. Он сложил руки и не хочет рабо-
тать. А отнимите у него эту жену - и он будет самое несчастное существо
в мире. Вот уже несколько лет, как он не брал в руки скрипки, - знаете
ли почему? Потому что каждый раз, как он берет в руки смычок, он сам
внутренно принужден убедиться, что он ничто, нуль, а не артист. Теперь
же, когда смычок лежит в стороне, у него есть хотя отдаленная надежда,
что это неправда. Он мечтатель; он думает, что вдруг, каким-то чудом, за
один раз, станет знаменитейшим человеком в мире. Его девиз: aut Caesar,
aut nihil, как будто Цезарем, можно сделаться так, вдруг, в один миг.
Его жажда - слава. А если такое чувство сделается главным и единственным
двигателем артиста, то этот артист уж не артист, потому что он уже поте-
рял главный художественный инстинкт, то есть любовь к искусству,
единственно потому, что оно искусство, а не что другое, не слава. Но
С-ц, напротив: когда он берет смычок, для него не существует ничего в
мире, кроме его музыки. После смычка первое дело у не