ать мне что-то очень хорошее
и что' я буду очень рада видеть, за то, что я такая умненькая и доб-
ренькая девочка. Тут он расстегнул жилетку и вынул ключ, который у него
висел на шее,на черном снурке. Потом, таинственно взглядывая на меня,
как будто желая прочитать в глазах моих все удовольствие, которое я, по
его мнению, должна была ощущать, отворил сундук и бережно вынул из него
странной формы черный ящик, которого я до сих пор никогда у него не ви-
дала. Он взял этот ящик с какою-то робостью и весь изменился: смех исчез
с лица его, которое вдруг приняло какое-то торжественное выражение. На-
конец, он отворил таинственный ящик ключиком и вынул из него какую-то
вещь, которой я до тех пор никогда не видывала, - вещь, на взгляд очень
странной формы. Он бережно и с благоговением взял ее в руки и сказал,
что это его скрипка, его инструмент. Тут он начал мне что-то много гово-
рить тихим, торжественным голосом; но я не понимала его и только удержа-
ла в памяти уже известное мне выражение, - что он артист, что он с та-
лантом, - что потом он когда-нибудь будет играть на скрипке и что, нако-
нец, мы все будем богаты и добьемся какого-то большого счастия. Слезы
навернулись на глазах его и потекли по щекам. Я была очень растрогана.
Наконец, он поцеловал скрипку и дал ее поцеловать мне. Видя, что мне хо-
чется осмотреть ее ближе, он повел меня к матушкиной постели и дал мне
скрипку в руки; но я видела, как он весь дрожал от страха, чтоб я
как-нибудь не разбила ее. Я взяла скрипку в руки и дотронулась до струн,
которые издали слабый звук.
- Это музыка! - сказала я, поглядев на батюшку.
- Да, да, музыка, - повторил он, радостно потирая руки, - ты умное
дитя, ты доброе дитя! - Но, несмотря на похвалы и восторг его, я видела,
что он боялся за свою скрипку, и меня тоже взял страх, - я поскорей от-
дала ее. Скрипка с теми же предосторожностями была уложена в ящик, ящик
был заперт и положен в сундук; батюшка же, погладив меня снова по голо-
ве, обещал мне всякий раз показывать скрипку, когда я буду, как и те-
перь, умна, добра и послушна. Таким образом, скрипка разогнала наше об-
щее горе. Только вечером батюшка, уходя со двора, шепнул мне, чтоб я
помнила, что он мне вчера говорил.
Таким образом я росла в нашем углу, и мало-помалу любовь моя, - нет,
лучше я скажу страсть, потому что не знаю такого сильного слова, которое
бы могло передать вполне мое неудержимое, мучительное для меня самой
чувство к отцу, - дошла даже до какой-то болезненной раздражительности.
У меня было только одно наслаждение - думать и мечтать о нем; только од-
на воля - делать все, что могло доставить ему хоть малейшее удо-
вольствие. Сколько раз, бывало, я дожидалась его прихода на лестнице,
часто дрожа и посинев от холода, только для того, чтоб хоть одним мгно-
вением раньше узнать о его прибытии и поскорее взглянуть на него. Я была
как безумная от радости, когда он, бывало, хоть немножко приласкает ме-
ня. А между тем часто мне было до боли мучительно, что я так упорно хо-
лодна с бедной матушкой; были минуты, когда я надрывалась от тоски и жа-
лости, глядя на нее. В их вечной вражде я не могла быть равнодушной и
должна была выбирать между ними, должна была взять чью-нибудь сторону, и
взяла сторону этого полусумасшедшего человека, единственно оттого, что
он был так жалок, унижен в глазах моих и в самом начале так непостижимо
поразил мою ф
и что' я буду очень рада видеть, за то, что я такая умненькая и доб-
ренькая девочка. Тут он расстегнул жилетку и вынул ключ, который у него
висел на шее,на черном снурке. Потом, таинственно взглядывая на меня,
как будто желая прочитать в глазах моих все удовольствие, которое я, по
его мнению, должна была ощущать, отворил сундук и бережно вынул из него
странной формы черный ящик, которого я до сих пор никогда у него не ви-
дала. Он взял этот ящик с какою-то робостью и весь изменился: смех исчез
с лица его, которое вдруг приняло какое-то торжественное выражение. На-
конец, он отворил таинственный ящик ключиком и вынул из него какую-то
вещь, которой я до тех пор никогда не видывала, - вещь, на взгляд очень
странной формы. Он бережно и с благоговением взял ее в руки и сказал,
что это его скрипка, его инструмент. Тут он начал мне что-то много гово-
рить тихим, торжественным голосом; но я не понимала его и только удержа-
ла в памяти уже известное мне выражение, - что он артист, что он с та-
лантом, - что потом он когда-нибудь будет играть на скрипке и что, нако-
нец, мы все будем богаты и добьемся какого-то большого счастия. Слезы
навернулись на глазах его и потекли по щекам. Я была очень растрогана.
Наконец, он поцеловал скрипку и дал ее поцеловать мне. Видя, что мне хо-
чется осмотреть ее ближе, он повел меня к матушкиной постели и дал мне
скрипку в руки; но я видела, как он весь дрожал от страха, чтоб я
как-нибудь не разбила ее. Я взяла скрипку в руки и дотронулась до струн,
которые издали слабый звук.
- Это музыка! - сказала я, поглядев на батюшку.
- Да, да, музыка, - повторил он, радостно потирая руки, - ты умное
дитя, ты доброе дитя! - Но, несмотря на похвалы и восторг его, я видела,
что он боялся за свою скрипку, и меня тоже взял страх, - я поскорей от-
дала ее. Скрипка с теми же предосторожностями была уложена в ящик, ящик
был заперт и положен в сундук; батюшка же, погладив меня снова по голо-
ве, обещал мне всякий раз показывать скрипку, когда я буду, как и те-
перь, умна, добра и послушна. Таким образом, скрипка разогнала наше об-
щее горе. Только вечером батюшка, уходя со двора, шепнул мне, чтоб я
помнила, что он мне вчера говорил.
Таким образом я росла в нашем углу, и мало-помалу любовь моя, - нет,
лучше я скажу страсть, потому что не знаю такого сильного слова, которое
бы могло передать вполне мое неудержимое, мучительное для меня самой
чувство к отцу, - дошла даже до какой-то болезненной раздражительности.
У меня было только одно наслаждение - думать и мечтать о нем; только од-
на воля - делать все, что могло доставить ему хоть малейшее удо-
вольствие. Сколько раз, бывало, я дожидалась его прихода на лестнице,
часто дрожа и посинев от холода, только для того, чтоб хоть одним мгно-
вением раньше узнать о его прибытии и поскорее взглянуть на него. Я была
как безумная от радости, когда он, бывало, хоть немножко приласкает ме-
ня. А между тем часто мне было до боли мучительно, что я так упорно хо-
лодна с бедной матушкой; были минуты, когда я надрывалась от тоски и жа-
лости, глядя на нее. В их вечной вражде я не могла быть равнодушной и
должна была выбирать между ними, должна была взять чью-нибудь сторону, и
взяла сторону этого полусумасшедшего человека, единственно оттого, что
он был так жалок, унижен в глазах моих и в самом начале так непостижимо
поразил мою ф