олжно было воротиться батюшке, я, по обыкновению,
дожидалась его в сенях. В этот раз я была в большом смущении. Чувства
мои были возмущены чем-то болезненно терзавшим совесть мою. Наконец отец
воротился, и я очень обрадовалась его приходу, как будто думала, что от
этого мне станет легче. Он был уже навеселе, но, увидев меня, тотчас же
принял таинственный, смущенный вид и, отведя меня в угол, робко взгляды-
вая на нашу дверь, вынул из кармана купленный им пряник и начал шепотом
наказывать мне, чтоб я более никогда не смела брать денег и таить их от
матушки, что это дурно и стыдно и очень нехорошо; теперь это сделалось
потому, что деньги очень понадобились папе, но он отдаст, и я могу ска-
зать потом, что нашла деньги, а у мамы брать стыдно, и чтоб я вперед от-
нюдь не думала, а он мне за это, если я вперед буду слушаться, еще пря-
ников купит; наконец, он даже прибавил, чтоб я пожалела маму, что мама
такая больная, бедная, что она одна на нас всех работает. Я слушала в
страхе, дрожа всем телом, и слезы теснились из глаз моих. Я была так по-
ражена, что не могла слова сказать, не могла двинуться с места. Наконец
он вошел в комнату, приказал мне не плакать и не рассказывать ничего об
этом матушке. Я заметила, что он и сам был ужасно смущен. Весь вечер бы-
ла я в каком-то ужасе и первый раз не смела глядеть на отца и не подхо-
дила к нему. Он тоже, видимо, избегал моих взглядов. Матушка ходила взад
и вперед по комнате и говорила что-то про себя, как бы в забытьи, по
своему обыкновению. В этот день ей было хуже и с ней сделался какой-то
припадок. Наконец, от внутреннего страдания у меня началась лихорадка.
Когда настала ночь, я не могла заснуть. Болезненные сновидения мучили
меня. Наконец я не могла вынести и начала горько плакать. Рыдания мои
разбудили матушку; она окликнула меня и спросила, что со мною. Я не от-
вечала, но еще горче заплакала. Тогда она засветила свечку, подошла ко
мне и начала меня успокоивать, думая, что я испугалась чего-нибудь во
сне. "Эх ты,глупенькая девушка! - сказала она, - до сих пор еще плачешь,
когда тебе что-нибудь приснится. Ну, полно же!" И тут она поцеловала ме-
ня, сказав, чтоб я шла спать к ней. Но я не хотела, я не смела обнять ее
и идти к ней. Я терзалась в невообразимых мучениях. Мне хотелось ей все
рассказать. Я уже было начала, но мысль о батюшке и его запрете остано-
вила меня. "Экая ты бедненькая, Неточка! - сказала матушка, укладывая
меня на постель и укутывая своим старым салопом, ибо заметила, что я вся
дрожу в лихорадочном ознобе, - ты, верно, будешь такая же больная, как
я!" Тут она так грустно посмотрела на меня, что я не могла вынести ее
взгляда, зажмурилась и отворотилась. Не помню, как я заснула, но еще
впросонках долго слышала, как бедная матушка уговаривала меня на гряду-
щий сон. Никогда еще я не выносила более тяжкой муки. Сердце у меня
стеснялось до боли. На другой день поутру мне стало легче. Я заговорила
с батюшкой, не поминая о вчерашнем, ибо догадывалась заранее, что это
будет ему очень приятно. Он тотчас же развеселился, потому что и сам все
хмурился, когда глядел на меня. Теперь же какая-то радость, какое-то
почти детское довольство овладело им при моем веселом виде. Скоро матуш-
ка пошла со двора, и он уже более не удерживался. Он начал меня целовать
так, что я была в каком-то истерическом восторге, смеялась и плакала
вместе. Наконец, он сказал, что хочет показ
дожидалась его в сенях. В этот раз я была в большом смущении. Чувства
мои были возмущены чем-то болезненно терзавшим совесть мою. Наконец отец
воротился, и я очень обрадовалась его приходу, как будто думала, что от
этого мне станет легче. Он был уже навеселе, но, увидев меня, тотчас же
принял таинственный, смущенный вид и, отведя меня в угол, робко взгляды-
вая на нашу дверь, вынул из кармана купленный им пряник и начал шепотом
наказывать мне, чтоб я более никогда не смела брать денег и таить их от
матушки, что это дурно и стыдно и очень нехорошо; теперь это сделалось
потому, что деньги очень понадобились папе, но он отдаст, и я могу ска-
зать потом, что нашла деньги, а у мамы брать стыдно, и чтоб я вперед от-
нюдь не думала, а он мне за это, если я вперед буду слушаться, еще пря-
ников купит; наконец, он даже прибавил, чтоб я пожалела маму, что мама
такая больная, бедная, что она одна на нас всех работает. Я слушала в
страхе, дрожа всем телом, и слезы теснились из глаз моих. Я была так по-
ражена, что не могла слова сказать, не могла двинуться с места. Наконец
он вошел в комнату, приказал мне не плакать и не рассказывать ничего об
этом матушке. Я заметила, что он и сам был ужасно смущен. Весь вечер бы-
ла я в каком-то ужасе и первый раз не смела глядеть на отца и не подхо-
дила к нему. Он тоже, видимо, избегал моих взглядов. Матушка ходила взад
и вперед по комнате и говорила что-то про себя, как бы в забытьи, по
своему обыкновению. В этот день ей было хуже и с ней сделался какой-то
припадок. Наконец, от внутреннего страдания у меня началась лихорадка.
Когда настала ночь, я не могла заснуть. Болезненные сновидения мучили
меня. Наконец я не могла вынести и начала горько плакать. Рыдания мои
разбудили матушку; она окликнула меня и спросила, что со мною. Я не от-
вечала, но еще горче заплакала. Тогда она засветила свечку, подошла ко
мне и начала меня успокоивать, думая, что я испугалась чего-нибудь во
сне. "Эх ты,глупенькая девушка! - сказала она, - до сих пор еще плачешь,
когда тебе что-нибудь приснится. Ну, полно же!" И тут она поцеловала ме-
ня, сказав, чтоб я шла спать к ней. Но я не хотела, я не смела обнять ее
и идти к ней. Я терзалась в невообразимых мучениях. Мне хотелось ей все
рассказать. Я уже было начала, но мысль о батюшке и его запрете остано-
вила меня. "Экая ты бедненькая, Неточка! - сказала матушка, укладывая
меня на постель и укутывая своим старым салопом, ибо заметила, что я вся
дрожу в лихорадочном ознобе, - ты, верно, будешь такая же больная, как
я!" Тут она так грустно посмотрела на меня, что я не могла вынести ее
взгляда, зажмурилась и отворотилась. Не помню, как я заснула, но еще
впросонках долго слышала, как бедная матушка уговаривала меня на гряду-
щий сон. Никогда еще я не выносила более тяжкой муки. Сердце у меня
стеснялось до боли. На другой день поутру мне стало легче. Я заговорила
с батюшкой, не поминая о вчерашнем, ибо догадывалась заранее, что это
будет ему очень приятно. Он тотчас же развеселился, потому что и сам все
хмурился, когда глядел на меня. Теперь же какая-то радость, какое-то
почти детское довольство овладело им при моем веселом виде. Скоро матуш-
ка пошла со двора, и он уже более не удерживался. Он начал меня целовать
так, что я была в каком-то истерическом восторге, смеялась и плакала
вместе. Наконец, он сказал, что хочет показ