лжительны; через несколько
дней он снова являлся у нас, снова начиналось чтение знаменитой драмы,
снова проливались слезы, и потом снова наивный Карл Федорыч просил нас
рассудить его с людьми и с судьбою, только умоляя на этот раз уже судить
серьезно, как следует истинным друзьям, а не смеяться над ним.
Раз матушка послала меня в лавочку за какой-то покупкой, и я возвра-
щалась, бережно неся мелкую серебряную монету, которую мне сдали. Всходя
на лестницу, я повстречалась с отцом, который выходил со двора. Я засме-
ялась ему, потому что не могла удержать своего чувства, когда его виде-
ла, и он, нагибаясь поцеловать меня, заметил в моей руке серебряную мо-
нету... Я позабыла сказать, что я так приучилась к выражению лица его,
что тотчас же, с первого взгляда, узнавала почти всякое его желание.
Когда он был грустен, я разрывалась от тоски. Всего же чаще и сильнее
скучал он, когда у него совершенно не было денег и когда он не мог поэ-
тому выпить ни капли вина, к которому сделал привычку. Но в эту минуту,
когда я с ним повстречалась на лестнице, мне показалось, что в нем про-
исходит что-то особенное. Помутившиеся глаза его блуждали; с первого ра-
за он не заметил меня; но когда он увидел в моих руках блеснувшую моне-
ту, то вдруг покраснел, потом побледнел, протянул было руку, чтоб взять
у меня деньги, и тотчас же отдернул ее назад. Очевидно, в нем происходи-
ла борьба. Наконец он как будто осилил себя, приказал мне идти наверх,
сошел несколько ступеней вниз, но вдруг остановился и торопливо кликнул
меня.
Он был очень смущен.
- Послушай, Неточка, - сказал он, - дай мне эти деньги, я тебе их на-
зад принесу. А? ты ведь дашь их папе? ты ведь добренькая, Неточка?
Я как будто предчувствовала это. Но в первое мгновение мысль о том,
как рассердится матушка, робость и более всего инстинктивный стыд за се-
бя и за отца удерживали меня отдать деньги. Он мигом заметил это и пос-
пешно сказал:
- Ну, не нужно, не нужно!..
- Нет, нет, папа, возьми; я скажу, что потеряла, что у меня отняли
соседские дети.
- Ну, хорошо, хорошо; ведь я знал, что ты умная девочка, - сказал он,
улыбаясь дрожащими губами и не скрывая более своего восторга, когда по-
чувствовал деньги в руках. - Ты добрая девочка, ты ангельчик мой! Вот
дай тебе я ручку поцелую!
Тут он схватил мою руку и хотел поцеловать, но я быстро отдернула ее.
Какая-то жалость овладела мною, и стыд все больше начинал меня мучить. Я
побежала наверх в каком-то испуге, бросив отца и не простившись с ним.
Когда я вошла в комнату, щеки мои разгорелись и сердце билось от како-
го-то томительного и мне неведомого доселе ощущения. Однако я смело ска-
зала матушке, что уронила деньги в снег и не могла их сыскать. Я ожидала
по крайней мере побой, но этого не случилось. Матушка действительно была
сначала вне себя от огорчения, потому что мы были ужасно бедны. Она зак-
ричала на меня, но тотчас же как будто одумалась и перестала бранить ме-
ня, заметив только, что я неловкая, нерадивая девочка и что я, видно,
мало люблю ее, когда так худо смотрю за ее добром. Это замечание огорчи-
ло меня более, нежели когда бы я вынесла побои. Но матушка уже знала ме-
ня. Она уже заметила мою чувствительность, доходившую часто до болезнен-
ной раздражительности, и горькими упреками в нелюбви думала сильнее по-
разить меня и заставить быть осторожнее на будущее время.
В сумерки, когда д
дней он снова являлся у нас, снова начиналось чтение знаменитой драмы,
снова проливались слезы, и потом снова наивный Карл Федорыч просил нас
рассудить его с людьми и с судьбою, только умоляя на этот раз уже судить
серьезно, как следует истинным друзьям, а не смеяться над ним.
Раз матушка послала меня в лавочку за какой-то покупкой, и я возвра-
щалась, бережно неся мелкую серебряную монету, которую мне сдали. Всходя
на лестницу, я повстречалась с отцом, который выходил со двора. Я засме-
ялась ему, потому что не могла удержать своего чувства, когда его виде-
ла, и он, нагибаясь поцеловать меня, заметил в моей руке серебряную мо-
нету... Я позабыла сказать, что я так приучилась к выражению лица его,
что тотчас же, с первого взгляда, узнавала почти всякое его желание.
Когда он был грустен, я разрывалась от тоски. Всего же чаще и сильнее
скучал он, когда у него совершенно не было денег и когда он не мог поэ-
тому выпить ни капли вина, к которому сделал привычку. Но в эту минуту,
когда я с ним повстречалась на лестнице, мне показалось, что в нем про-
исходит что-то особенное. Помутившиеся глаза его блуждали; с первого ра-
за он не заметил меня; но когда он увидел в моих руках блеснувшую моне-
ту, то вдруг покраснел, потом побледнел, протянул было руку, чтоб взять
у меня деньги, и тотчас же отдернул ее назад. Очевидно, в нем происходи-
ла борьба. Наконец он как будто осилил себя, приказал мне идти наверх,
сошел несколько ступеней вниз, но вдруг остановился и торопливо кликнул
меня.
Он был очень смущен.
- Послушай, Неточка, - сказал он, - дай мне эти деньги, я тебе их на-
зад принесу. А? ты ведь дашь их папе? ты ведь добренькая, Неточка?
Я как будто предчувствовала это. Но в первое мгновение мысль о том,
как рассердится матушка, робость и более всего инстинктивный стыд за се-
бя и за отца удерживали меня отдать деньги. Он мигом заметил это и пос-
пешно сказал:
- Ну, не нужно, не нужно!..
- Нет, нет, папа, возьми; я скажу, что потеряла, что у меня отняли
соседские дети.
- Ну, хорошо, хорошо; ведь я знал, что ты умная девочка, - сказал он,
улыбаясь дрожащими губами и не скрывая более своего восторга, когда по-
чувствовал деньги в руках. - Ты добрая девочка, ты ангельчик мой! Вот
дай тебе я ручку поцелую!
Тут он схватил мою руку и хотел поцеловать, но я быстро отдернула ее.
Какая-то жалость овладела мною, и стыд все больше начинал меня мучить. Я
побежала наверх в каком-то испуге, бросив отца и не простившись с ним.
Когда я вошла в комнату, щеки мои разгорелись и сердце билось от како-
го-то томительного и мне неведомого доселе ощущения. Однако я смело ска-
зала матушке, что уронила деньги в снег и не могла их сыскать. Я ожидала
по крайней мере побой, но этого не случилось. Матушка действительно была
сначала вне себя от огорчения, потому что мы были ужасно бедны. Она зак-
ричала на меня, но тотчас же как будто одумалась и перестала бранить ме-
ня, заметив только, что я неловкая, нерадивая девочка и что я, видно,
мало люблю ее, когда так худо смотрю за ее добром. Это замечание огорчи-
ло меня более, нежели когда бы я вынесла побои. Но матушка уже знала ме-
ня. Она уже заметила мою чувствительность, доходившую часто до болезнен-
ной раздражительности, и горькими упреками в нелюбви думала сильнее по-
разить меня и заставить быть осторожнее на будущее время.
В сумерки, когда д