вердила первые строки этой книги, что потом, уже через несколько
лет, когда она случайно попалась мне в руки, узнала ее без труда. В этой
драме толковалось о несчастиях одного великого художника, какого-то Дже-
наро или Джакобо, который на одной странице кричал: "Я не признан!", а
на другой: "Я признан!", или: "Я бесталантен!", и потом, через несколько
строк: "Я с талантом!" Все оканчивалось очень плачевно. Эта драма была,
конечно, чрезвычайно пошлое сочинение; но вот чудо - она самым наивным и
трагическим образом действовала на обоих читателей, которые находили в
главном герое много сходства с собою. Помню, что Карл Федорович иногда
до того воспламенялся, что вскакивал с места, отбегал в противоположный
угол комнаты и просил батюшку и меня, которую называл "мадмуазель", не-
отступно, убедительно, со слезами на глазах, тут же на месте рассудить
его с судьбой и с публикой. Тут он немедленно принимался танцевать и,
выделывая разные па, кричал нам, чтоб мы ему немедленно сказали, что он
такое - артист или нет, и что можно ли сказать противное, то есть что он
без таланта? Батюшка тотчас же развеселялся, мигал мне исподтишка, как
будто предупреждая, что вот он сейчас презабавно посмеется над немцем.
Мне становилось ужасно смешно, но батюшка грозил рукою, и я крепилась,
задыхаясь от смеху. Я даже и теперь, при одном воспоминании, не могу не
смеяться. Как теперь вижу этого бедного Карла Федоровича. Он был према-
ленького роста, чрезвычайно тоненький, уже седой, с горбатым красным но-
сом, запачканным табаком, и с преуродливыми кривыми ногами; но, несмотря
на то, он как будто хвалился устройством их и носил панталоны в обтяжку.
Когда он останавливался, с последним прыжком, в позицию, простирая к нам
руки и улыбаясь нам, как улыбаются на сцене танцовщики по окончании па,
батюшка несколько мгновений хранил молчание, как бы не решаясь произнес-
ти суждение, и нарочно оставлял непризнанного танцовщика в позиции, так
что тот колыхался из стороны в сторону на одной ноге, всеми силами ста-
раясь сохранить равновесие. Наконец батюшка с пресерьезною миною взгля-
дывал на меня, как бы приглашая быть беспристрастною свидетельницей суж-
дения, а вместе с тем устремлялись на меня и робкие, молящие взгляды
танцовщица.
- Нет, Карл Федорыч, никак не потрафишь! - говорил наконец батюшка,
притворясь, что ему самому неприятно высказывать горькую истину.Тогда из
груди Карла Федорыча вырывалось настоящее стенание; но вмиг он ободрял-
ся, ускоренными жестами снова просил внимания, уверял, что танцевал не
по той системе, и умолял нас рассудить еще раз. Потом он снова отбегал в
другой угол и иногда прыгал так усердно, что головой касался потолка и
больно ушибался, но, как спартанец, геройски выдерживал боль, снова ос-
танавливался в позитуре, снова с улыбкою простирал к нам дрожащие руки и
снова просил решения судьбы своей. Но батюшка был неумолим и по-прежнему
угрюмо отвечал:
- Нет, Карл Федорыч, видно - судьба твоя: никак не потрафишь!
Тут уж я более не выдерживала и покатывалась со смеху, а за мною ба-
тюшка. Карл Федорыч замечал наконец насмешку, краснел от негодования и,
со слезами на глазах, с глубоким, хотя и комическим чувством, но которое
заставляло меня потом мучиться за него, несчастного, говорил батюшке:
- Ты виролёмный друк!
Потом он схватывал шляпу и выбегал от нас, клянясь всем на свете не
приходить никогда. Но ссоры эти были непродо
лет, когда она случайно попалась мне в руки, узнала ее без труда. В этой
драме толковалось о несчастиях одного великого художника, какого-то Дже-
наро или Джакобо, который на одной странице кричал: "Я не признан!", а
на другой: "Я признан!", или: "Я бесталантен!", и потом, через несколько
строк: "Я с талантом!" Все оканчивалось очень плачевно. Эта драма была,
конечно, чрезвычайно пошлое сочинение; но вот чудо - она самым наивным и
трагическим образом действовала на обоих читателей, которые находили в
главном герое много сходства с собою. Помню, что Карл Федорович иногда
до того воспламенялся, что вскакивал с места, отбегал в противоположный
угол комнаты и просил батюшку и меня, которую называл "мадмуазель", не-
отступно, убедительно, со слезами на глазах, тут же на месте рассудить
его с судьбой и с публикой. Тут он немедленно принимался танцевать и,
выделывая разные па, кричал нам, чтоб мы ему немедленно сказали, что он
такое - артист или нет, и что можно ли сказать противное, то есть что он
без таланта? Батюшка тотчас же развеселялся, мигал мне исподтишка, как
будто предупреждая, что вот он сейчас презабавно посмеется над немцем.
Мне становилось ужасно смешно, но батюшка грозил рукою, и я крепилась,
задыхаясь от смеху. Я даже и теперь, при одном воспоминании, не могу не
смеяться. Как теперь вижу этого бедного Карла Федоровича. Он был према-
ленького роста, чрезвычайно тоненький, уже седой, с горбатым красным но-
сом, запачканным табаком, и с преуродливыми кривыми ногами; но, несмотря
на то, он как будто хвалился устройством их и носил панталоны в обтяжку.
Когда он останавливался, с последним прыжком, в позицию, простирая к нам
руки и улыбаясь нам, как улыбаются на сцене танцовщики по окончании па,
батюшка несколько мгновений хранил молчание, как бы не решаясь произнес-
ти суждение, и нарочно оставлял непризнанного танцовщика в позиции, так
что тот колыхался из стороны в сторону на одной ноге, всеми силами ста-
раясь сохранить равновесие. Наконец батюшка с пресерьезною миною взгля-
дывал на меня, как бы приглашая быть беспристрастною свидетельницей суж-
дения, а вместе с тем устремлялись на меня и робкие, молящие взгляды
танцовщица.
- Нет, Карл Федорыч, никак не потрафишь! - говорил наконец батюшка,
притворясь, что ему самому неприятно высказывать горькую истину.Тогда из
груди Карла Федорыча вырывалось настоящее стенание; но вмиг он ободрял-
ся, ускоренными жестами снова просил внимания, уверял, что танцевал не
по той системе, и умолял нас рассудить еще раз. Потом он снова отбегал в
другой угол и иногда прыгал так усердно, что головой касался потолка и
больно ушибался, но, как спартанец, геройски выдерживал боль, снова ос-
танавливался в позитуре, снова с улыбкою простирал к нам дрожащие руки и
снова просил решения судьбы своей. Но батюшка был неумолим и по-прежнему
угрюмо отвечал:
- Нет, Карл Федорыч, видно - судьба твоя: никак не потрафишь!
Тут уж я более не выдерживала и покатывалась со смеху, а за мною ба-
тюшка. Карл Федорыч замечал наконец насмешку, краснел от негодования и,
со слезами на глазах, с глубоким, хотя и комическим чувством, но которое
заставляло меня потом мучиться за него, несчастного, говорил батюшке:
- Ты виролёмный друк!
Потом он схватывал шляпу и выбегал от нас, клянясь всем на свете не
приходить никогда. Но ссоры эти были непродо