кий артист, как его никто не понимает и что
он человек с большим талантом. Помню еще, что, спросив, поняла ли я, и,
разумеется, получив ответ удовлетворительный, он заставил меня повто-
рить: с талантом ли он? Я отвечала: "с талантом", на что он слегка ус-
мехнулся, потому что, может быть, к концу ему самому стало смешно, что
он заговорил о таком серьезном для него предмете со мною. Разговор наш
прервал своим приходом Карл Федорыч, и я засмеялась и развеселилась сов-
сем, когда батюшка, указав на него, сказал мне:
- А вот так у Карла Федорыча нет ни на копейку таланта.
Этот Карл Федорович был презанимательное лицо. Я так мало видела лю-
дей в ту пору моей жизни, что никак не могла позабыть его. Как теперь
представляю его себе: он был немец, по фамилии Мейер, родом из Германии,
и приехал в Россию с чрезвычайным желанием поступить в петербургскую ба-
летную труппу. Но танцор он был очень плохой, так что его даже не могли
принять в фигуранты и употребляли в театре для выходов. Он играл разные
безмолвные роли в свите Фортинбраса или был один из тех рыцарей Вероны,
которые все разом, в числе двадцати человек, поднимают кверху картонные
кинжалы и кричат: "Умрем за короля!" Но, уж верно, не было ни одного ак-
тера на свете, так страстно преданного своим ролям, как этот Карл Федо-
рыч. Самым же страшным несчастием и горем всей его жизни было то, что он
не попал в балет. Балетное искусство он ставил выше всякого искусства на
свете и в своем роде был столько же привязан к нему, как батюшка к
скрипке. Они сошлись с батюшкой, когда еще служили в театре, и с тех пор
отставной фигурант не оставлял его. Оба виделись очень часто, и оба оп-
лакивали свой пагубный жребий и то, что они не узнаны людьми. Немец был
самый чувствительный, самый нежный человек в мире и питал к моему отчиму
самую пламенную, бескорыстную дружбу; но батюшка, кажется, не имел к не-
му никакой особенной привязанности и только терпел его в числе знакомых,
за неимением кого другого. Сверх того, батюшка никак не мог понять в
своей исключительности, что балетное искусство - тоже искусство, чем
обижал бедного немца до слез. Зная его слабую струнку, он всегда задевал
ее и смеялся над несчастным Карлом Федоровичем, когда тот горячился и
выходил из себя, доказывая противное. Многое я слышала потом об этом
Карле Федоровиче от Б., который называл его нюренбергским щелкуном. Б.
рассказал очень многое о дружбе его с отцом; между прочим, что они не
раз сходились вместе и выпив немного, начинали вместе плакать о своей
судьбе, о том, что они не узнаны. Я помню эти сходки, помню тоже, что и
я, смотря на обоих чудаков, тоже, бывало, расхныкаюсь, сама не зная о
чем. Это случалось всегда, когда матушки не бывало дома: немец ужасно
боялся ее и всегда, бывало, постоит наперед в сенях, дождется, покамест
кто-нибудь выйдет, а если узнает, что матушка дома, тотчас же побежит
вниз по лестнице. Он всегда приносил с собой какие-то немецкие стихи,
воспламенялся, читая их вслух нам обоим, и потом декламировал их, пере-
водя ломаным языком по-русски для нашего уразумения. Это очень веселило
батюшку, а я, бывало, хохотала до слез. Но раз они оба достали какое-то
русское сочинение, которое чрезвычайно воспламенило их обоих, так что
потом они уже почти всегда, сходясь вместе, читали его. Помню, что это
была драма в стихах какого-то знаменитого русского сочинителя. Я так хо-
рошо зат
он человек с большим талантом. Помню еще, что, спросив, поняла ли я, и,
разумеется, получив ответ удовлетворительный, он заставил меня повто-
рить: с талантом ли он? Я отвечала: "с талантом", на что он слегка ус-
мехнулся, потому что, может быть, к концу ему самому стало смешно, что
он заговорил о таком серьезном для него предмете со мною. Разговор наш
прервал своим приходом Карл Федорыч, и я засмеялась и развеселилась сов-
сем, когда батюшка, указав на него, сказал мне:
- А вот так у Карла Федорыча нет ни на копейку таланта.
Этот Карл Федорович был презанимательное лицо. Я так мало видела лю-
дей в ту пору моей жизни, что никак не могла позабыть его. Как теперь
представляю его себе: он был немец, по фамилии Мейер, родом из Германии,
и приехал в Россию с чрезвычайным желанием поступить в петербургскую ба-
летную труппу. Но танцор он был очень плохой, так что его даже не могли
принять в фигуранты и употребляли в театре для выходов. Он играл разные
безмолвные роли в свите Фортинбраса или был один из тех рыцарей Вероны,
которые все разом, в числе двадцати человек, поднимают кверху картонные
кинжалы и кричат: "Умрем за короля!" Но, уж верно, не было ни одного ак-
тера на свете, так страстно преданного своим ролям, как этот Карл Федо-
рыч. Самым же страшным несчастием и горем всей его жизни было то, что он
не попал в балет. Балетное искусство он ставил выше всякого искусства на
свете и в своем роде был столько же привязан к нему, как батюшка к
скрипке. Они сошлись с батюшкой, когда еще служили в театре, и с тех пор
отставной фигурант не оставлял его. Оба виделись очень часто, и оба оп-
лакивали свой пагубный жребий и то, что они не узнаны людьми. Немец был
самый чувствительный, самый нежный человек в мире и питал к моему отчиму
самую пламенную, бескорыстную дружбу; но батюшка, кажется, не имел к не-
му никакой особенной привязанности и только терпел его в числе знакомых,
за неимением кого другого. Сверх того, батюшка никак не мог понять в
своей исключительности, что балетное искусство - тоже искусство, чем
обижал бедного немца до слез. Зная его слабую струнку, он всегда задевал
ее и смеялся над несчастным Карлом Федоровичем, когда тот горячился и
выходил из себя, доказывая противное. Многое я слышала потом об этом
Карле Федоровиче от Б., который называл его нюренбергским щелкуном. Б.
рассказал очень многое о дружбе его с отцом; между прочим, что они не
раз сходились вместе и выпив немного, начинали вместе плакать о своей
судьбе, о том, что они не узнаны. Я помню эти сходки, помню тоже, что и
я, смотря на обоих чудаков, тоже, бывало, расхныкаюсь, сама не зная о
чем. Это случалось всегда, когда матушки не бывало дома: немец ужасно
боялся ее и всегда, бывало, постоит наперед в сенях, дождется, покамест
кто-нибудь выйдет, а если узнает, что матушка дома, тотчас же побежит
вниз по лестнице. Он всегда приносил с собой какие-то немецкие стихи,
воспламенялся, читая их вслух нам обоим, и потом декламировал их, пере-
водя ломаным языком по-русски для нашего уразумения. Это очень веселило
батюшку, а я, бывало, хохотала до слез. Но раз они оба достали какое-то
русское сочинение, которое чрезвычайно воспламенило их обоих, так что
потом они уже почти всегда, сходясь вместе, читали его. Помню, что это
была драма в стихах какого-то знаменитого русского сочинителя. Я так хо-
рошо зат