жет: в руках бутылка и стакан, с которыми он не в силах
расстаться. Разинув рот от ужаса, он с полминуты сидит, выпуча глаза на
публику, с таким уморительным выражением трусливого испуга, что решительно
с него можно было писать картину. Наконец его несут, уносят; бутылка с ним,
он болтает ногами и кричит, кричит. Крики его раздаются еще за кулисами. Но
занавесь опускается, и все хохочут, все в восторге... Оркестр начинает
камаринскую.
Начинают тихо, едва слышно, но мотив растет и растет, темп учащается,
раздаются молодецкие прищелкиванья по декам балалайки... Это камаринская во
всем своем размахе, и, право, было бы хорошо, если б Глинка хоть случайно
услыхал ее у нас в остроге. Начинается пантомина под музыку. Камаринская не
умолкает во все продолжение пантомины. Представлена внутренность избы. На
сцене мельник и жена его. Мельник в одном углу чинит сбрую, в другом углу
жена прядет лен. Жену играет Сироткин, мельника Нецветаев.
Замечу, что наши декорации очень бедны. И в этой, и в предыдущей
пьесе, и в других вы более дополняете собственным воображением, чем видите
глазами. Вместо задней стены протянут какой-то ковер или попона; сбоку
какие-то дрянные ширмы. Левая же сторона ничем не заставлена, так что видны
нары. Но зрители невзыскательны и соглашаются дополнять воображением
действительность, тем более что арестанты к тому очень способны: "Сказано
сад, так и почитай за сад; комната так комната, изба так изба - все равно,
и церемониться много нечего". Сироткин в костюме молодой бабенки очень мил.
Между зрителями раздается вполголоса несколько комплиментов. Мельник
кончает работу, берет шапку, берет кнут, подходит к жене и объясняет ей
знаками, что ему надо идти, но что если без него жена кого примет, то... и
он показывает на кнут. Жена слушает и кивает головой. Этот кнут, вероятно,
ей очень знаком: бабенка от мужа погуливает. Муж уходит. Только что он за
дверь, жена грозит ему вслед кулаком. Но вот стучат; дверь отворяется, и
опять является сосед, тоже мельник, мужик в кафтане и с бородой. В руках у
него подарок, красный платок. Бабенка смеется; но только что сосед хочет
обнять ее, как в двери опять стук. Куда деваться? Она наскоро прячет его
под стол, а сама опять за веретено. Является другой обожатель: это писарь,
в военной форме. До сих пор пантомима шла безукоризненно, жест был
безошибочно правилен. Можно было даже удивляться, смотря на этих
импровизированных актеров, и невольно подумать: сколько сил и таланту
погибает у нас на Руси иногда почти даром, в неволе и в тяжкой доле! Но
арестант, игравший писаря, вероятно, когда-то был на провинциальном или
домашнем театре, и ему вообразилось, что наши актеры, все до единого, не
понимают дела и не так хотят, как следует ходить на сцене. И вот он
выступает, как, говорят, выступали в старину на театрах классические герои:
ступит длинный шаг и, еще не придвинув другой ноги, вдруг остановится,
откинет назад весь корпус, голову, гордо поглядит кругом и - ступит другой
шаг. Если такая ходьба была смешна в классических героях, то в военном
писаре, в комической сцене, еще смешнее. Но публика наша думала, что,
вероятно, так там и надо, и длинные шаги долговязого писаря приняла как
совершившийся факт, без особенной критики. Едва только писарь успел выйти
на середину сцены, как послышался еще стук: хозяйка опять переполошилась.
Куда девать писаря? в сундук, благо отперт. Писарь лезет в сундук, и
бабенка его накрывает крышкой. На этот раз
расстаться. Разинув рот от ужаса, он с полминуты сидит, выпуча глаза на
публику, с таким уморительным выражением трусливого испуга, что решительно
с него можно было писать картину. Наконец его несут, уносят; бутылка с ним,
он болтает ногами и кричит, кричит. Крики его раздаются еще за кулисами. Но
занавесь опускается, и все хохочут, все в восторге... Оркестр начинает
камаринскую.
Начинают тихо, едва слышно, но мотив растет и растет, темп учащается,
раздаются молодецкие прищелкиванья по декам балалайки... Это камаринская во
всем своем размахе, и, право, было бы хорошо, если б Глинка хоть случайно
услыхал ее у нас в остроге. Начинается пантомина под музыку. Камаринская не
умолкает во все продолжение пантомины. Представлена внутренность избы. На
сцене мельник и жена его. Мельник в одном углу чинит сбрую, в другом углу
жена прядет лен. Жену играет Сироткин, мельника Нецветаев.
Замечу, что наши декорации очень бедны. И в этой, и в предыдущей
пьесе, и в других вы более дополняете собственным воображением, чем видите
глазами. Вместо задней стены протянут какой-то ковер или попона; сбоку
какие-то дрянные ширмы. Левая же сторона ничем не заставлена, так что видны
нары. Но зрители невзыскательны и соглашаются дополнять воображением
действительность, тем более что арестанты к тому очень способны: "Сказано
сад, так и почитай за сад; комната так комната, изба так изба - все равно,
и церемониться много нечего". Сироткин в костюме молодой бабенки очень мил.
Между зрителями раздается вполголоса несколько комплиментов. Мельник
кончает работу, берет шапку, берет кнут, подходит к жене и объясняет ей
знаками, что ему надо идти, но что если без него жена кого примет, то... и
он показывает на кнут. Жена слушает и кивает головой. Этот кнут, вероятно,
ей очень знаком: бабенка от мужа погуливает. Муж уходит. Только что он за
дверь, жена грозит ему вслед кулаком. Но вот стучат; дверь отворяется, и
опять является сосед, тоже мельник, мужик в кафтане и с бородой. В руках у
него подарок, красный платок. Бабенка смеется; но только что сосед хочет
обнять ее, как в двери опять стук. Куда деваться? Она наскоро прячет его
под стол, а сама опять за веретено. Является другой обожатель: это писарь,
в военной форме. До сих пор пантомима шла безукоризненно, жест был
безошибочно правилен. Можно было даже удивляться, смотря на этих
импровизированных актеров, и невольно подумать: сколько сил и таланту
погибает у нас на Руси иногда почти даром, в неволе и в тяжкой доле! Но
арестант, игравший писаря, вероятно, когда-то был на провинциальном или
домашнем театре, и ему вообразилось, что наши актеры, все до единого, не
понимают дела и не так хотят, как следует ходить на сцене. И вот он
выступает, как, говорят, выступали в старину на театрах классические герои:
ступит длинный шаг и, еще не придвинув другой ноги, вдруг остановится,
откинет назад весь корпус, голову, гордо поглядит кругом и - ступит другой
шаг. Если такая ходьба была смешна в классических героях, то в военном
писаре, в комической сцене, еще смешнее. Но публика наша думала, что,
вероятно, так там и надо, и длинные шаги долговязого писаря приняла как
совершившийся факт, без особенной критики. Едва только писарь успел выйти
на середину сцены, как послышался еще стук: хозяйка опять переполошилась.
Куда девать писаря? в сундук, благо отперт. Писарь лезет в сундук, и
бабенка его накрывает крышкой. На этот раз