своими лекарями. "Отцов не
надо!" - отвечали они мне на мои расспросы, когда я отправлялся в больницу.
Между тем мы переоделись. Платье и белье, в котором мы пришли, от нас
отобрали и одели нас в белье госпитальное да, сверх того, выдали нам
длинные чулки, туфли, колпаки и толстые суконные бурого цвета халаты,
подшитые не то холстом, не то каким-то пластырем. Одним словом, халат был
до последней степени грязен; но оценил я его вполне уже на месте. Затем нас
повели в арестантские палаты, которые были расположены в конце длиннейшего
коридора, высокого и чистого. Наружная чистота везде была очень
удовлетворительна; все, что с первого раза бросалось в глаза, так и
лоснилось. Впрочем, это могло мне так показаться после нашего острога. Двое
подсудимых пошли в палату налево, я направо. У двери, замкнутой железным
болтом, стоял часовой с ружьем, подле него подчасок. Младший унтер-офицер
(из госпитального караула) велел пропустить меня, и я очутился в длинной и
узкой комнате, по обеим продольным стенам которой стояли кровати, числом
около двадцати двух, между которыми три-четыре еще были не заняты. Кровати
были деревянные, окрашенные зеленой краской, слишком знакомые всем и
каждому у нас на Руси, - те самые кровати, которые, по какому-то
предопределению, никак не могут быть без клопов. Я поместился в углу, на
той стороне, где были окна.
Как уже и сказал я, тут были и наши арестанты, из острога. Некоторые
из них уже знали меня или по крайней мере видели прежде. Гораздо более было
из подсудимых и из исправительной роты. Труднобольных, то есть не
встававших с постели, было не так много. Другие же, легкобольные или
выздоравливавшие, или сидели на койках, или ходили взад и вперед по
комнате, где между двумя рядами кроватей оставалось еще пространство,
достаточное для прогулки. В палате был чрезвычайно удушливый, больничный
запах. Воздух был заражен разными неприятными испарениями и запахом
лекарств, несмотря на то, что почти весь день в углу топилась печка. На
моей койке был надет полосатый чехол. Я снял его. Под чехлом оказалось
суконное одеяло, подшитое холстом, и толстое белье слишком сомнительной
чистоты. Возле койки стоял столик, на котором была кружка и оловянная
чашка. Все это для приличия прикрывалось выданным мне маленьким полотенцем.
Внизу столика была еще полка: там сохранялись у пивших чай чайники, жбаны с
квасом и прочее; но пивших чай между больными было очень немного. Трубки же
и кисеты, которые были почти у каждого, не исключая даже и чахоточных,
прятались под койки. Доктор и другие из начальников почти никогда их не
осматривали, а если и заставали кого с трубкой, то делали вид, что не
замечают. Впрочем, и больные были почти всегда осторожны и ходили курить к
печке. Разве уж ночью курили прямо с кроватей; но ночью никто не обходил
палат, кроме разве иногда офицера, начальника госпитального караула.
До тех пор я никогда не лежал ни в какой больнице; все окружающее
потому было для меня чрезвычайно ново. Я заметил, что возбуждаю некоторое
любопытство. Обо мне уже слышали и оглядывали меня очень бесцеремонно, даже
с оттенком некоторого превосходства, как оглядывают в школах новичка или в
присутственных местах просителя. Справа подле меня лежал один подсудимый,
писарь, незаконный сын одного отставного капитана. Он судился по фальшивым
деньгам и лежал уже с год, кажется ничем не больной, но уверявший докторов,
что у него аневризм. Он достиг цели: каторга и телесное наказанье мин
надо!" - отвечали они мне на мои расспросы, когда я отправлялся в больницу.
Между тем мы переоделись. Платье и белье, в котором мы пришли, от нас
отобрали и одели нас в белье госпитальное да, сверх того, выдали нам
длинные чулки, туфли, колпаки и толстые суконные бурого цвета халаты,
подшитые не то холстом, не то каким-то пластырем. Одним словом, халат был
до последней степени грязен; но оценил я его вполне уже на месте. Затем нас
повели в арестантские палаты, которые были расположены в конце длиннейшего
коридора, высокого и чистого. Наружная чистота везде была очень
удовлетворительна; все, что с первого раза бросалось в глаза, так и
лоснилось. Впрочем, это могло мне так показаться после нашего острога. Двое
подсудимых пошли в палату налево, я направо. У двери, замкнутой железным
болтом, стоял часовой с ружьем, подле него подчасок. Младший унтер-офицер
(из госпитального караула) велел пропустить меня, и я очутился в длинной и
узкой комнате, по обеим продольным стенам которой стояли кровати, числом
около двадцати двух, между которыми три-четыре еще были не заняты. Кровати
были деревянные, окрашенные зеленой краской, слишком знакомые всем и
каждому у нас на Руси, - те самые кровати, которые, по какому-то
предопределению, никак не могут быть без клопов. Я поместился в углу, на
той стороне, где были окна.
Как уже и сказал я, тут были и наши арестанты, из острога. Некоторые
из них уже знали меня или по крайней мере видели прежде. Гораздо более было
из подсудимых и из исправительной роты. Труднобольных, то есть не
встававших с постели, было не так много. Другие же, легкобольные или
выздоравливавшие, или сидели на койках, или ходили взад и вперед по
комнате, где между двумя рядами кроватей оставалось еще пространство,
достаточное для прогулки. В палате был чрезвычайно удушливый, больничный
запах. Воздух был заражен разными неприятными испарениями и запахом
лекарств, несмотря на то, что почти весь день в углу топилась печка. На
моей койке был надет полосатый чехол. Я снял его. Под чехлом оказалось
суконное одеяло, подшитое холстом, и толстое белье слишком сомнительной
чистоты. Возле койки стоял столик, на котором была кружка и оловянная
чашка. Все это для приличия прикрывалось выданным мне маленьким полотенцем.
Внизу столика была еще полка: там сохранялись у пивших чай чайники, жбаны с
квасом и прочее; но пивших чай между больными было очень немного. Трубки же
и кисеты, которые были почти у каждого, не исключая даже и чахоточных,
прятались под койки. Доктор и другие из начальников почти никогда их не
осматривали, а если и заставали кого с трубкой, то делали вид, что не
замечают. Впрочем, и больные были почти всегда осторожны и ходили курить к
печке. Разве уж ночью курили прямо с кроватей; но ночью никто не обходил
палат, кроме разве иногда офицера, начальника госпитального караула.
До тех пор я никогда не лежал ни в какой больнице; все окружающее
потому было для меня чрезвычайно ново. Я заметил, что возбуждаю некоторое
любопытство. Обо мне уже слышали и оглядывали меня очень бесцеремонно, даже
с оттенком некоторого превосходства, как оглядывают в школах новичка или в
присутственных местах просителя. Справа подле меня лежал один подсудимый,
писарь, незаконный сын одного отставного капитана. Он судился по фальшивым
деньгам и лежал уже с год, кажется ничем не больной, но уверявший докторов,
что у него аневризм. Он достиг цели: каторга и телесное наказанье мин