тельно говорю - столичные актеры, игравшие
Филатку, оба играли хуже Баклушина. В сравнении с ним они были пейзане, а
не настоящие мужики. Им слишком хотелось представить мужика. Баклушина,
сверх того, возбуждало соперничество: всем известно, что во второй пьесе
роль Кедрила будет играть арестант Поцейкин, актер, которого все почему-то
считали даровитее, лучше Баклушина, и Баклушин страдал от этого, как
ребенок. Сколько раз приходил он ко мне в эти последние дни и изливал свои
чувства. За два часа до представления его трясла лихорадка. Когда хохотали
и кричали ему из толпы: "Лихо, Баклушин! Ай да молодец! " - все лицо его
сияло счастьем, настоящее вдохновение блистало в глазах его. Сцена
целования с Мирошкой, когда Филатка кричит ему предварительно "утрись!" и
сам утирается, вышла уморительно смешна. Все так и покатились со смеху. Но
всего занимательнее для меня были зрители; тут уж все были нараспашку. Они
отдавались своему удовольствию беззаветно. Крики одобрения раздавались все
чаще и чаще. Вот один подталкивает товарища и наскоро сообщает ему свои
впечатления, даже не заботясь и, пожалуй, не видя, кто стоит подле него;
другой, при какой-нибудь смешной сцене, вдруг с восторгом оборачивается к
толпе, быстро оглядывает всех, как бы вызывая всех смеяться, машет рукой и
тотчас же опять жадно обращается к сцене. Третий просто прищелкнет языком и
пальцами и не может смирно устоять на месте; а так как некуда идти, то
только переминается с ноги на ногу. К концу пьесы общее веселое настроение
дошло до высшей степени. Я ничего не преувеличиваю. Представьте острог,
кандалы, неволю, долгие грустные годы впереди, жизнь, однообразную, как
водяная капель в хмурый, осенний день, - и вдруг всем этим пригнетенным и
заключенным позволили на часок развернуться, повеселиться, забыть тяжелый
сон, устроить целый театр, да еще как устроить: на гордость и на удивление
всему городу, - знай, дескать, наших, каковы арестанты! Их, конечно, все
занимало, костюмы например. Ужасно любопытно было для них увидеть,
например, такого-то Ваньку Отпетого, али Нецветаева, али Баклушина совсем в
другом платье, чем в каком столько уж лет их каждый день видели. "Ведь
арестант, тот же арестант, у самого кандалы побрякивают, а вот выходит же
теперь в сюртуке, в круглой шляпе, в плаще - точно штатский! Усы себе
приделал, волосы. Вон платочек красный из кармана вынул, обмахивается,
барина представляет, точно сам ни дать ни взять барин!" И все в восторге.
Благодетельный помещик вышел в адъютантском мундире, правда очень
стареньком, в эполетах, в фуражке с кокардочкой и произвел необыкновенный
эффект. На эту роль было два охотника, и - поверят ли? - оба, точно
маленькие дети, ужасно поссорились друг с другом за то, кому играть: обоим
хотелось показаться в офицерском мундире с эксельбантами! Их уж разнимали
другие актеры и присудили большинством голосов отдать роль Нецветаеву, не
потому, что он был казистее и красивее другого и таким образом лучше бы
походил на барина, а потому, что Нецветаев уверил всех, что он выйдет с
тросточкой и будет так ею помахивать и по земле чертить, как настоящий
барин и первейший франт, чего Ваньке Отпетому и не представить, потому
настоящих господ он никогда и не видывал. И действительно, Нецветаев, как
вышел с своей барыней перед публику, только и делал, что быстро и бегло
чертил тоненькой камышовой тросточкой, которую откуда-то достал, по земле,
вероятно считая в этом признаки самой высшей господственности
Филатку, оба играли хуже Баклушина. В сравнении с ним они были пейзане, а
не настоящие мужики. Им слишком хотелось представить мужика. Баклушина,
сверх того, возбуждало соперничество: всем известно, что во второй пьесе
роль Кедрила будет играть арестант Поцейкин, актер, которого все почему-то
считали даровитее, лучше Баклушина, и Баклушин страдал от этого, как
ребенок. Сколько раз приходил он ко мне в эти последние дни и изливал свои
чувства. За два часа до представления его трясла лихорадка. Когда хохотали
и кричали ему из толпы: "Лихо, Баклушин! Ай да молодец! " - все лицо его
сияло счастьем, настоящее вдохновение блистало в глазах его. Сцена
целования с Мирошкой, когда Филатка кричит ему предварительно "утрись!" и
сам утирается, вышла уморительно смешна. Все так и покатились со смеху. Но
всего занимательнее для меня были зрители; тут уж все были нараспашку. Они
отдавались своему удовольствию беззаветно. Крики одобрения раздавались все
чаще и чаще. Вот один подталкивает товарища и наскоро сообщает ему свои
впечатления, даже не заботясь и, пожалуй, не видя, кто стоит подле него;
другой, при какой-нибудь смешной сцене, вдруг с восторгом оборачивается к
толпе, быстро оглядывает всех, как бы вызывая всех смеяться, машет рукой и
тотчас же опять жадно обращается к сцене. Третий просто прищелкнет языком и
пальцами и не может смирно устоять на месте; а так как некуда идти, то
только переминается с ноги на ногу. К концу пьесы общее веселое настроение
дошло до высшей степени. Я ничего не преувеличиваю. Представьте острог,
кандалы, неволю, долгие грустные годы впереди, жизнь, однообразную, как
водяная капель в хмурый, осенний день, - и вдруг всем этим пригнетенным и
заключенным позволили на часок развернуться, повеселиться, забыть тяжелый
сон, устроить целый театр, да еще как устроить: на гордость и на удивление
всему городу, - знай, дескать, наших, каковы арестанты! Их, конечно, все
занимало, костюмы например. Ужасно любопытно было для них увидеть,
например, такого-то Ваньку Отпетого, али Нецветаева, али Баклушина совсем в
другом платье, чем в каком столько уж лет их каждый день видели. "Ведь
арестант, тот же арестант, у самого кандалы побрякивают, а вот выходит же
теперь в сюртуке, в круглой шляпе, в плаще - точно штатский! Усы себе
приделал, волосы. Вон платочек красный из кармана вынул, обмахивается,
барина представляет, точно сам ни дать ни взять барин!" И все в восторге.
Благодетельный помещик вышел в адъютантском мундире, правда очень
стареньком, в эполетах, в фуражке с кокардочкой и произвел необыкновенный
эффект. На эту роль было два охотника, и - поверят ли? - оба, точно
маленькие дети, ужасно поссорились друг с другом за то, кому играть: обоим
хотелось показаться в офицерском мундире с эксельбантами! Их уж разнимали
другие актеры и присудили большинством голосов отдать роль Нецветаеву, не
потому, что он был казистее и красивее другого и таким образом лучше бы
походил на барина, а потому, что Нецветаев уверил всех, что он выйдет с
тросточкой и будет так ею помахивать и по земле чертить, как настоящий
барин и первейший франт, чего Ваньке Отпетому и не представить, потому
настоящих господ он никогда и не видывал. И действительно, Нецветаев, как
вышел с своей барыней перед публику, только и делал, что быстро и бегло
чертил тоненькой камышовой тросточкой, которую откуда-то достал, по земле,
вероятно считая в этом признаки самой высшей господственности