является гость особенный, тоже
влюбленный, но особого свойства. Это брамин и даже в костюме. Неудержимый
хохот раздается между зрителями. Брамина играет арестант Кошкин, и играет
прекрасно. У него фигура браминская. Жестами объясняет он всю степень любви
своей. Он приподымает руки к небу, потом прикладывает их к груди, к сердцу;
но только что он успел разнежиться, - раздается сильный удар в дверь. По
удару слышно, что это хозяин. Испуганная жена вне себя, брамин мечется как
угорелый и умоляет, чтоб его спрятали. Наскоро она становит его за шкаф, а
сама, забыв отпереть, бросается к своей пряже и прядет, прядет, не слыша
стука в дверь своего мужа, с перепуга сучит нитку, которой у нее нет в
руках, и вертит веретено, забыв поднять его с пола. Сироткин очень хорошо и
удачно изобразил этот испуг. Но хозяин выбивает дверь ногою и с кнутом в
руке подходит к жене. Он все заметил и подкараулил и прямо показывает ей
пальцами, что у ней спрятаны трое. Затем ищет спрятанных. Первого находит
соседа и провожает его тузанами из комнаты. Струсивший писарь хотел было
бежать, приподнял головой крышку и тем сам себя выдал. Хозяин подстегивает
его кнутиком, и на этот раз влюбленный писарь прискакивает вовсе не
по-классически. Остается брамин; хозяин долго ищет его, наконец находит в
углу за шкафом, вежливо откланивается ему и за бороду вытягивает на
середину сцены. Брамин пробует защищаться, кричит: "Окаянный, окаянный!"
(единственные слова, сказанные в пантомиме), но муж не слушает и
расправляется по-свойски. Жена, видя, что дело доходит теперь до нее,
бросает пряжу, веретено и бежит из комнаты; донцо' валится на землю,
арестанты хохочут. Алей, не глядя на меня, теребит меня за руку и кричит
мне: "Смотри! брамин, брамин!" - а сам устоять не может от смеху. Занавесь
падает. Начинается другая сцена...
Но нечего описывать всех сцен. Их было еще две или три. Все они смешны
и неподдельно веселы. Если сочинили их не сами арестанты, то по крайней
мере в каждую из них положили своего. Почти каждый актер импровизировал от
себя, так что в следующие вечера один и тот же актер одну и ту же роль
играл несколько иначе. Последняя пантомима, фантастического свойства,
заключилась балетом. Хоронился мертвец. Брамин с многочисленной прислугой
делает над гробом разные заклинания, но ничего не помогает. Наконец
раздается "Солнце на закате", мертвец оживает, и все в радости начинают
плясать. Брамин пляшет вместе с мертвецом, и пляшет совершенно особенным
образом, по-брамински. Тем и кончается театр, до следующего вечера. Наши
все расходятся веселые, довольные, хвалят актеров, благодарят
унтер-офицера. Ссор не слышно. Все как-то непривычно довольны, даже как
будто счастливы, и засыпают не по-всегдашнему, а почти с спокойным духом, -
а с чего бы, кажется? А между тем это не мечта моего воображения. Это
правда, истина. Только немного позволили этим бедным людям пожить
по-своему, повеселиться по-людски, прожить хоть час не по-острожному - и
человек нравственно меняется, хотя бы то было на несколько только минут...
Но вот уже глубокая ночь. Я вздрагиваю и просыпаюсь случайно: старик все
еще молится на печке и промолится там до самой зари; Алей тихо спит подле
меня. Я припоминаю, что, и засыпая, он еще смеялся, толкуя вместе с
братьями о театре, и невольно засматриваюсь на его спокойное детское лицо.
Мало-помалу я припоминаю все: последний день, праздники, весь этот месяц...
в испуге приподымаю голову и оглядываю спящих моих то
влюбленный, но особого свойства. Это брамин и даже в костюме. Неудержимый
хохот раздается между зрителями. Брамина играет арестант Кошкин, и играет
прекрасно. У него фигура браминская. Жестами объясняет он всю степень любви
своей. Он приподымает руки к небу, потом прикладывает их к груди, к сердцу;
но только что он успел разнежиться, - раздается сильный удар в дверь. По
удару слышно, что это хозяин. Испуганная жена вне себя, брамин мечется как
угорелый и умоляет, чтоб его спрятали. Наскоро она становит его за шкаф, а
сама, забыв отпереть, бросается к своей пряже и прядет, прядет, не слыша
стука в дверь своего мужа, с перепуга сучит нитку, которой у нее нет в
руках, и вертит веретено, забыв поднять его с пола. Сироткин очень хорошо и
удачно изобразил этот испуг. Но хозяин выбивает дверь ногою и с кнутом в
руке подходит к жене. Он все заметил и подкараулил и прямо показывает ей
пальцами, что у ней спрятаны трое. Затем ищет спрятанных. Первого находит
соседа и провожает его тузанами из комнаты. Струсивший писарь хотел было
бежать, приподнял головой крышку и тем сам себя выдал. Хозяин подстегивает
его кнутиком, и на этот раз влюбленный писарь прискакивает вовсе не
по-классически. Остается брамин; хозяин долго ищет его, наконец находит в
углу за шкафом, вежливо откланивается ему и за бороду вытягивает на
середину сцены. Брамин пробует защищаться, кричит: "Окаянный, окаянный!"
(единственные слова, сказанные в пантомиме), но муж не слушает и
расправляется по-свойски. Жена, видя, что дело доходит теперь до нее,
бросает пряжу, веретено и бежит из комнаты; донцо' валится на землю,
арестанты хохочут. Алей, не глядя на меня, теребит меня за руку и кричит
мне: "Смотри! брамин, брамин!" - а сам устоять не может от смеху. Занавесь
падает. Начинается другая сцена...
Но нечего описывать всех сцен. Их было еще две или три. Все они смешны
и неподдельно веселы. Если сочинили их не сами арестанты, то по крайней
мере в каждую из них положили своего. Почти каждый актер импровизировал от
себя, так что в следующие вечера один и тот же актер одну и ту же роль
играл несколько иначе. Последняя пантомима, фантастического свойства,
заключилась балетом. Хоронился мертвец. Брамин с многочисленной прислугой
делает над гробом разные заклинания, но ничего не помогает. Наконец
раздается "Солнце на закате", мертвец оживает, и все в радости начинают
плясать. Брамин пляшет вместе с мертвецом, и пляшет совершенно особенным
образом, по-брамински. Тем и кончается театр, до следующего вечера. Наши
все расходятся веселые, довольные, хвалят актеров, благодарят
унтер-офицера. Ссор не слышно. Все как-то непривычно довольны, даже как
будто счастливы, и засыпают не по-всегдашнему, а почти с спокойным духом, -
а с чего бы, кажется? А между тем это не мечта моего воображения. Это
правда, истина. Только немного позволили этим бедным людям пожить
по-своему, повеселиться по-людски, прожить хоть час не по-острожному - и
человек нравственно меняется, хотя бы то было на несколько только минут...
Но вот уже глубокая ночь. Я вздрагиваю и просыпаюсь случайно: старик все
еще молится на печке и промолится там до самой зари; Алей тихо спит подле
меня. Я припоминаю, что, и засыпая, он еще смеялся, толкуя вместе с
братьями о театре, и невольно засматриваюсь на его спокойное детское лицо.
Мало-помалу я припоминаю все: последний день, праздники, весь этот месяц...
в испуге приподымаю голову и оглядываю спящих моих то