варищей при дрожащем
тусклом свете шестериковой казенной свечи. Я смотрю на их бедные лица, на
их бедные постели, на всю эту непроходимую голь и нищету, - всматриваюсь -
и точно мне хочется увериться, что все это не продолжение безобразного сна,
а действительная правда. Но это правда: вот слышится чей-то стон; кто-то
тяжело откинул руку и брякнул цепями. Другой вздрогнул во сне и начал
говорить, а дедушка на печи молится за всех "православных христиан", и
слышно его мирное, тихое, протяжное: "Господи Иисусе Христе, помилуй
нас!.."
"Не навсегда же я здесь, а только ведь на несколько лет!" - думаю я и
склоняю опять голову на подушку.
Конец первой части
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
ГОСПИТАЛЬ
Вскоре после праздников я сделался болен и отправился в наш военный
госпиталь. Он стоял особняком, в полуверсте от крепости. Это было длинное
одноэтажное здание, окрашенное желтой краской. Летом, когда происходили
ремонтные работы, на него выходило чрезвычайное количество вохры. На
огромном дворе госпиталя помещались службы, дома для медицинского
начальства и прочие пригодные постройки. В главном же корпусе располагались
одни только палаты. Палат было много, но арестантских всего только две,
всегда очень наполненных, но особенно летом, так что приходилось часто
сдвигать кровати. Наполнялись наши палаты всякого рода "несчастным
народом". Ходили туда наши, ходили разного рода военные подсудимые,
содержащиеся на разных абвахтах, решоные, нерешоные и пересылочные; ходили
и из исправительной роты - странного заведения, в которое отсылались
провинившиеся и малонадежные солдатики из батальонов для поправления своего
поведения и откуда года через два и больше они обыкновенно выходили такими
мерзавцами, каких на редкость и встретить. Заболевшие из арестантов у нас
обыкновенно поутру объявляли о болезни своей унтер-офицеру. Их тотчас же
записывали в книгу и с этой книгой отсылали больного с конвойным в
батальонный лазарет. Там доктор предварительно свидетельствовал всех
больных из всех военных команд, расположенных в крепости, и кого находил
действительно больным, записывал в госпиталь. Меня отметили в книге, и во
втором часу, когда уже все наши отправились из острога на послеобеденную
работу, я пошел в госпиталь. Больной арестант обыкновенно брал с собой
сколько мог денег, хлеба, потому что на тот день не мог ожидать себе в
госпитале порции, крошечную трубочку и кисет с табаком, кремнем и огнивом.
Эти последние предметы тщательно запрятывались в сапоги. Я вступил в ограду
госпиталя не без некоторого любопытства к этой новой, не знакомой еще мне
варьяции нашего арестантского житья-бытья.
День был теплый, хмурый и грустный - один из тех дней, когда такие
заведения, как госпиталь, принимают особенно деловой, тоскливый и кислый
вид. Мы с конвойным вошли в приемную, где стояли две медные ванны и где уже
дожидались двое больных, из подсудимых, тоже с конвойными. Вошел фельдшер,
лениво и со властию оглядел нас и еще ленивее отправился доложить дежурному
лекарю. Тот явился скоро; осмотрел, обошелся очень ласково и выдал нам
"скорбные листы", в которых были обозначены наши имена. Дальнейшее же
расписание болезни, назначение лекарств, порции и проч. предоставлялось уже
тому из ординаторов, который заведовал арестантскими палатами. Я уже и
прежде слышал, что арестанты не нахвалятся
тусклом свете шестериковой казенной свечи. Я смотрю на их бедные лица, на
их бедные постели, на всю эту непроходимую голь и нищету, - всматриваюсь -
и точно мне хочется увериться, что все это не продолжение безобразного сна,
а действительная правда. Но это правда: вот слышится чей-то стон; кто-то
тяжело откинул руку и брякнул цепями. Другой вздрогнул во сне и начал
говорить, а дедушка на печи молится за всех "православных христиан", и
слышно его мирное, тихое, протяжное: "Господи Иисусе Христе, помилуй
нас!.."
"Не навсегда же я здесь, а только ведь на несколько лет!" - думаю я и
склоняю опять голову на подушку.
Конец первой части
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
ГОСПИТАЛЬ
Вскоре после праздников я сделался болен и отправился в наш военный
госпиталь. Он стоял особняком, в полуверсте от крепости. Это было длинное
одноэтажное здание, окрашенное желтой краской. Летом, когда происходили
ремонтные работы, на него выходило чрезвычайное количество вохры. На
огромном дворе госпиталя помещались службы, дома для медицинского
начальства и прочие пригодные постройки. В главном же корпусе располагались
одни только палаты. Палат было много, но арестантских всего только две,
всегда очень наполненных, но особенно летом, так что приходилось часто
сдвигать кровати. Наполнялись наши палаты всякого рода "несчастным
народом". Ходили туда наши, ходили разного рода военные подсудимые,
содержащиеся на разных абвахтах, решоные, нерешоные и пересылочные; ходили
и из исправительной роты - странного заведения, в которое отсылались
провинившиеся и малонадежные солдатики из батальонов для поправления своего
поведения и откуда года через два и больше они обыкновенно выходили такими
мерзавцами, каких на редкость и встретить. Заболевшие из арестантов у нас
обыкновенно поутру объявляли о болезни своей унтер-офицеру. Их тотчас же
записывали в книгу и с этой книгой отсылали больного с конвойным в
батальонный лазарет. Там доктор предварительно свидетельствовал всех
больных из всех военных команд, расположенных в крепости, и кого находил
действительно больным, записывал в госпиталь. Меня отметили в книге, и во
втором часу, когда уже все наши отправились из острога на послеобеденную
работу, я пошел в госпиталь. Больной арестант обыкновенно брал с собой
сколько мог денег, хлеба, потому что на тот день не мог ожидать себе в
госпитале порции, крошечную трубочку и кисет с табаком, кремнем и огнивом.
Эти последние предметы тщательно запрятывались в сапоги. Я вступил в ограду
госпиталя не без некоторого любопытства к этой новой, не знакомой еще мне
варьяции нашего арестантского житья-бытья.
День был теплый, хмурый и грустный - один из тех дней, когда такие
заведения, как госпиталь, принимают особенно деловой, тоскливый и кислый
вид. Мы с конвойным вошли в приемную, где стояли две медные ванны и где уже
дожидались двое больных, из подсудимых, тоже с конвойными. Вошел фельдшер,
лениво и со властию оглядел нас и еще ленивее отправился доложить дежурному
лекарю. Тот явился скоро; осмотрел, обошелся очень ласково и выдал нам
"скорбные листы", в которых были обозначены наши имена. Дальнейшее же
расписание болезни, назначение лекарств, порции и проч. предоставлялось уже
тому из ординаторов, который заведовал арестантскими палатами. Я уже и
прежде слышал, что арестанты не нахвалятся