он как-то
перестает его уважать. Арестанту любо, например, чтоб у начальника его были
ордена, чтоб он был видный собою, в милости у какого-нибудь высокого
начальника, чтоб был и строг, и важен, и справедлив, и достоинство свое
соблюдал. Таких арестанты больше любят: значит, и свое достоинство
сохранил, и их не обидел, стало быть, и все хорошо и красиво.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
- Уж и жарили ж тебя, должно быть, за это? - спокойно заметил Кобылин.
- Гм. Жарили-то, брат, оно правда, что жарили. Алей, дай-ка ножницы!
Чтой-то, братцы, сегодня майдана нет?
- Даве пропились, - заметил Вася. - Если б не пропились, так оно,
пожалуй, и было бы.
- Если б! За если б и в Москве сто рублей дают, - заметил Лучка.
- А сколько тебе, Лучка, дали за все про все? - заговорил опять
Кобылин.
- Дали, друг любезный, сто пять. А что скажу, братцы, ведь чуть меня
не убили, - подхватил Лучка, опять бросая Кобылина. - Вот как вышли мне эти
сто пять, повезли меня в полном параде. А никогда-то до сего я еще плетей
не отведывал. Народу привалило видимо-невидимо, весь город сбежался:
разбойника наказывать будут, убивец, значит. Уж и как глуп этот народ, как
и не знаю как и сказать. Тимошка3 раздел, положил, кричит: "Поддержись,
ожгу!" - ждут: что будет? Как он мне влепит раз, - хотел было я крикнуть,
раскрыл было рот, а крику-то во мне и нет. Голос, значит, остановился. Как
влепит два, ну, веришь иль не веришь, я уж и не слыхал, как два просчитали.
А как очнулся, слышу, считают: семнадцатый. Так меня, братцы, раза четыре
потом с кобылы снимали, по получасу отдыхал: водой обливали. Гляжу на всех
выпуча глаза да и думаю: "Тут же помру..."
----
3 Палач (Прим. автора).
- А и не помер? - наивно спросил Кобылин.
Лучка обвел его в высочайшей степени презрительным взглядом; раздался
хохот.
- Балясина, как есть!
- На чердаке нездорово, - заметил Лучка, точно раскаиваясь, что мог
заговорить с таким человеком.
- Умом, значит, решен, - скрепил Вася.
Лучка хоть и убил шесть человек, но в остроге его никогда и никто не
боялся, несмотря на то что, может быть, он душевно желал прослыть страшным
человеком...
IX
ИСАЙ ФОМИЧ. БАНЯ. РАССКАЗ БАКЛУШИНА
Наступал праздник рождества Христова. Арестанты ожидали его с какою-то
торжественностью, и, глядя на них, я тоже стал ожидать чего-то
необыкновенного. Дня за четыре до праздника повели нас в баню. В мое время,
особенно в первые мои годы, арестантов редко водили в баню. Все
обрадовались и начали собираться. Назначено было идти после обеда, и в эти
послеобеда уже не было работ. Всех больше радовался и суетился из нашей
казармы Исай Фомич Бумштейн, каторжный из евреев, о котором уже я упоминал
в четвертой главе моего рассказа. Он любил париться до отупения, до
бесчувственности, и каждый раз, когда случается мне теперь, перебирая
старые воспоминания, вспоминать и о нашей каторжной бане (которая стоит
того, чтоб об ней не забыть), то на первый план картины тотчас же выступает
передо мною лицо блаженнейшего и незабвенного Исая Фомича, товарища моей
каторги и сожителя по казарме. Господи, что за уморительный и смешной был
этот человек! Я уже сказал несколько слов про его фигурку: лет пятидесяти,
тщедушный, сморщенный, с ужаснейшими клеймами на щеках и на лбу, худощавый,
слабосильный,
перестает его уважать. Арестанту любо, например, чтоб у начальника его были
ордена, чтоб он был видный собою, в милости у какого-нибудь высокого
начальника, чтоб был и строг, и важен, и справедлив, и достоинство свое
соблюдал. Таких арестанты больше любят: значит, и свое достоинство
сохранил, и их не обидел, стало быть, и все хорошо и красиво.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
- Уж и жарили ж тебя, должно быть, за это? - спокойно заметил Кобылин.
- Гм. Жарили-то, брат, оно правда, что жарили. Алей, дай-ка ножницы!
Чтой-то, братцы, сегодня майдана нет?
- Даве пропились, - заметил Вася. - Если б не пропились, так оно,
пожалуй, и было бы.
- Если б! За если б и в Москве сто рублей дают, - заметил Лучка.
- А сколько тебе, Лучка, дали за все про все? - заговорил опять
Кобылин.
- Дали, друг любезный, сто пять. А что скажу, братцы, ведь чуть меня
не убили, - подхватил Лучка, опять бросая Кобылина. - Вот как вышли мне эти
сто пять, повезли меня в полном параде. А никогда-то до сего я еще плетей
не отведывал. Народу привалило видимо-невидимо, весь город сбежался:
разбойника наказывать будут, убивец, значит. Уж и как глуп этот народ, как
и не знаю как и сказать. Тимошка3 раздел, положил, кричит: "Поддержись,
ожгу!" - ждут: что будет? Как он мне влепит раз, - хотел было я крикнуть,
раскрыл было рот, а крику-то во мне и нет. Голос, значит, остановился. Как
влепит два, ну, веришь иль не веришь, я уж и не слыхал, как два просчитали.
А как очнулся, слышу, считают: семнадцатый. Так меня, братцы, раза четыре
потом с кобылы снимали, по получасу отдыхал: водой обливали. Гляжу на всех
выпуча глаза да и думаю: "Тут же помру..."
----
3 Палач (Прим. автора).
- А и не помер? - наивно спросил Кобылин.
Лучка обвел его в высочайшей степени презрительным взглядом; раздался
хохот.
- Балясина, как есть!
- На чердаке нездорово, - заметил Лучка, точно раскаиваясь, что мог
заговорить с таким человеком.
- Умом, значит, решен, - скрепил Вася.
Лучка хоть и убил шесть человек, но в остроге его никогда и никто не
боялся, несмотря на то что, может быть, он душевно желал прослыть страшным
человеком...
IX
ИСАЙ ФОМИЧ. БАНЯ. РАССКАЗ БАКЛУШИНА
Наступал праздник рождества Христова. Арестанты ожидали его с какою-то
торжественностью, и, глядя на них, я тоже стал ожидать чего-то
необыкновенного. Дня за четыре до праздника повели нас в баню. В мое время,
особенно в первые мои годы, арестантов редко водили в баню. Все
обрадовались и начали собираться. Назначено было идти после обеда, и в эти
послеобеда уже не было работ. Всех больше радовался и суетился из нашей
казармы Исай Фомич Бумштейн, каторжный из евреев, о котором уже я упоминал
в четвертой главе моего рассказа. Он любил париться до отупения, до
бесчувственности, и каждый раз, когда случается мне теперь, перебирая
старые воспоминания, вспоминать и о нашей каторжной бане (которая стоит
того, чтоб об ней не забыть), то на первый план картины тотчас же выступает
передо мною лицо блаженнейшего и незабвенного Исая Фомича, товарища моей
каторги и сожителя по казарме. Господи, что за уморительный и смешной был
этот человек! Я уже сказал несколько слов про его фигурку: лет пятидесяти,
тщедушный, сморщенный, с ужаснейшими клеймами на щеках и на лбу, худощавый,
слабосильный,