Ну, Исай Фомич, далеко ты у нас пойдешь! Прощай.
Исай Фомич еще раз осмотрел заклад, сложил и бережно сунул его в свой
мешок при продолжавшемся хохоте арестантов.
Его действительно все как будто даже любили и никто не обижал, хотя
почти все были ему должны. Сам он был незлобив, как курица, и, видя
всеобщее расположение к себе, даже куражился, но с таким простодушным
комизмом, что ему тотчас же это прощалось. Лучка, знавший на своем веку
много жидков, часто дразнил его, и вовсе не из злобы, а так, для забавы,
точно так же, как забавляются с собачкой, попугаем, учеными зверьками и
проч. Исай Фомич очень хорошо это знал, нисколько не обижался и преловко
отшучивался.
- Эй, жид, приколочу!
- Ты меня один раз ударишь, а я тебя десять, - молодцевато отвечает
Исай Фомич.
- Парх проклятый!
- Нехай буде парх.
- Жид пархатый!
- Нехай буде такочки. Хоть пархатый, да богатый; гроши ма.
- Христа продал.
- Нехай буде такочки.
- Славно, Исай Фомич, молодец! Не троньте его, он у нас один! - кричат
с хохотом арестанты.
- Эй, жид, хватишь кнута, в Сибирь пойдешь.
- Да я и так в Сибири.
- Еще дальше ушлют.
- А что там пан бог есть?
- Да есть-то есть.
- Ну нехай; был бы пан бог да гр`оши, так везде хорошо будет.
- Молодец, Исай Фомич, видно, что молодец! - кричат кругом, а Исай
Фомич хоть и видит, что над ним же смеются, но бодрится; всеобщие похвалы
приносят ему видимое удовольствие, и он на всю казарму начинает тоненьким
дискантиком петь: "Ля-ля-ля-ля-ля!" - какой-то нелепый и смешной мотив,
единственную песню, без слов, которую он пел в продолжение всей каторги.
Потом, познакомившись ближе со мной, он уверял меня под клятвою, что это та
самая песня и именно тот самый мотив, который пели все шестьсот тысяч
евреев, от мала до велика, переходя через Чермное море, и что каждому еврею
заповедано петь этот мотив в минуту торжества и победы над врагами.
Накануне каждой субботы, в пятницу вечером, в нашу казарму нарочно
ходили из других казарм посмотреть, как Исай Фомич будет справлять свой
шабаш. Исай Фомич был до того невинно хвастлив и тщеславен, что это общее
любопытство доставляло ему тоже удовольствие. Он с педантскою и выделанною
важностью накрывал в уголку свой крошечный столик, развертывал книгу,
зажигал две свечки и, бормоча какие-то сокровенные слова, начинал
облачаться в свою ризу (рижу, как он выговаривал). Это была пестрая накидка
из шерстяной материи, которую он тщательно хранил в своем сундуке. На обе
руки он навязывал наручники, а на голове, на самом лбу, прикреплял
перевязкой какой-то деревянный ящичек, так что казалось, изо лба Исая
Фомича выходит какой-то смешной рог. Затем начиналась молитва. Читал он ее
нараспев, кричал, оплевывался, оборачивался кругом, делал дикие и смешные
жесты. Конечно, все это было предписано обрядами молитвы, и в этом ничего
не было смешного и странного, но смешно было то, что Исай Фомич как бы
нарочно рисовался перед нами и щеголял своими обрядами. То вдруг закроет
руками голову и начинает читать навзрыд. Рыданья усиливаются, и он в
изнеможении и чуть не в с воем склоняет на книгу свою голову, увенчанную
ковчегом; но вдруг, среди самых сильных рыданий, он начинает хохотать и
причитывать нараспев каким-то умиленно торжественным, каким-то
расслабленным от избытка счастья голосом. "Ишь его разбирает! " - говорят,
бывало, арестанты.
Исай Фомич еще раз осмотрел заклад, сложил и бережно сунул его в свой
мешок при продолжавшемся хохоте арестантов.
Его действительно все как будто даже любили и никто не обижал, хотя
почти все были ему должны. Сам он был незлобив, как курица, и, видя
всеобщее расположение к себе, даже куражился, но с таким простодушным
комизмом, что ему тотчас же это прощалось. Лучка, знавший на своем веку
много жидков, часто дразнил его, и вовсе не из злобы, а так, для забавы,
точно так же, как забавляются с собачкой, попугаем, учеными зверьками и
проч. Исай Фомич очень хорошо это знал, нисколько не обижался и преловко
отшучивался.
- Эй, жид, приколочу!
- Ты меня один раз ударишь, а я тебя десять, - молодцевато отвечает
Исай Фомич.
- Парх проклятый!
- Нехай буде парх.
- Жид пархатый!
- Нехай буде такочки. Хоть пархатый, да богатый; гроши ма.
- Христа продал.
- Нехай буде такочки.
- Славно, Исай Фомич, молодец! Не троньте его, он у нас один! - кричат
с хохотом арестанты.
- Эй, жид, хватишь кнута, в Сибирь пойдешь.
- Да я и так в Сибири.
- Еще дальше ушлют.
- А что там пан бог есть?
- Да есть-то есть.
- Ну нехай; был бы пан бог да гр`оши, так везде хорошо будет.
- Молодец, Исай Фомич, видно, что молодец! - кричат кругом, а Исай
Фомич хоть и видит, что над ним же смеются, но бодрится; всеобщие похвалы
приносят ему видимое удовольствие, и он на всю казарму начинает тоненьким
дискантиком петь: "Ля-ля-ля-ля-ля!" - какой-то нелепый и смешной мотив,
единственную песню, без слов, которую он пел в продолжение всей каторги.
Потом, познакомившись ближе со мной, он уверял меня под клятвою, что это та
самая песня и именно тот самый мотив, который пели все шестьсот тысяч
евреев, от мала до велика, переходя через Чермное море, и что каждому еврею
заповедано петь этот мотив в минуту торжества и победы над врагами.
Накануне каждой субботы, в пятницу вечером, в нашу казарму нарочно
ходили из других казарм посмотреть, как Исай Фомич будет справлять свой
шабаш. Исай Фомич был до того невинно хвастлив и тщеславен, что это общее
любопытство доставляло ему тоже удовольствие. Он с педантскою и выделанною
важностью накрывал в уголку свой крошечный столик, развертывал книгу,
зажигал две свечки и, бормоча какие-то сокровенные слова, начинал
облачаться в свою ризу (рижу, как он выговаривал). Это была пестрая накидка
из шерстяной материи, которую он тщательно хранил в своем сундуке. На обе
руки он навязывал наручники, а на голове, на самом лбу, прикреплял
перевязкой какой-то деревянный ящичек, так что казалось, изо лба Исая
Фомича выходит какой-то смешной рог. Затем начиналась молитва. Читал он ее
нараспев, кричал, оплевывался, оборачивался кругом, делал дикие и смешные
жесты. Конечно, все это было предписано обрядами молитвы, и в этом ничего
не было смешного и странного, но смешно было то, что Исай Фомич как бы
нарочно рисовался перед нами и щеголял своими обрядами. То вдруг закроет
руками голову и начинает читать навзрыд. Рыданья усиливаются, и он в
изнеможении и чуть не в с воем склоняет на книгу свою голову, увенчанную
ковчегом; но вдруг, среди самых сильных рыданий, он начинает хохотать и
причитывать нараспев каким-то умиленно торжественным, каким-то
расслабленным от избытка счастья голосом. "Ишь его разбирает! " - говорят,
бывало, арестанты.