чивое:
"мала птичка, да ноготок востер". Но арестанты инстинктивно раскусывают
человека. Его очень немного уважали, или, как говорят в каторге, "ему очень
немного уважали". Он был ужасно самолюбив. Сидел он в этот вечер на нарах и
шил рубашку. Шитье белья было его ремеслом. Подле него сидел тупой и
ограниченный парень, но добрый и ласковый, плотный и высокий, его сосед по
нарам, арестант Кобылин. Лучка, по соседству, часто с ним ссорился и вообще
обращался свысока, насмешливо и деспотически, чего Кобылин отчасти и не
замечал по своему простодушию. Он вязал шерстяной чулок и равнодушно слушал
Лучку. Тот рассказывал довольно громко и явственно. Ему хотелось, чтобы все
его слушали, хотя, напротив, и старался делать вид, что рассказывает одному
Кобылину.
- Это, брат, пересылали меня из нашего места, - начал он, ковыряя
иглой, - в Ч-в, по бродяжеству значит.
- Это когда же, давно было? - спросил Кобылин.
- А вот горох поспеет - другой год пойдет. Ну, как пришли в К-в - и
посадили меня туда на малое время в острог. Смотрю: сидят со мной человек
двенадцать, все хохлов, высокие, здоровые, дюжие, точно быки. Да смирные
такие: еда плохая, вертит ими ихний майор, как его милости завгодно (Лучка
нарочно перековеркал слово). Сижу день, сижу другой; вижу - трус народ.
"Что ж вы, говорю, такому дураку поблажаете?" - "А поди-кась сам с ним
поговори! " - даже ухмыляются на меня. Молчу я.
- И пресмешной же тут был один хохол, братцы, - прибавил он вдруг,
бросая Кобылина и обращаясь ко всем вообще. - Рассказывал, как его в суде
порешили и как он с судом разговаривал, а сам заливается-плачет; дети,
говорит, у него остались, жена. Сам матерой такой, седой, толстый. "Я ему,
говорит, бачу: ни! А вин, бисов сын, все пишет, все пишет. Ну, бачу соби,
да щоб ты здох, а я б подывився! А вин все пишет, все пишет, да як писне!..
Тут и пропала моя голова!" Дай-ка, Вася, ниточку; гнилые каторжные.
- Базарные, - отвечал Вася, подавая нитку.
- Наши швальные лучше. Анамеднись Невалида посылали, и у какой он там
подлой бабы берет? - продолжал Лучка, вдевая на свет нитку.
- У кумы, значит.
- Значит, у кумы.
- Так что же, как же майор-то? - спросил совершенно забытый Кобылин.
Того только и было нужно Лучке. Однако ж он не сейчас продолжал свой
рассказ, даже как будто и внимания не удостоил Кобылина. Спокойно расправил
нитки, спокойно и лениво передернул под собой ноги и наконец-то уж
заговорил:
- Взбудоражил наконец я моих хохлов, потребовали майора. А я еще с
утра у соседа жулик2 спросил, взял да и спрятал, значит, на случай.
Рассвирепел майор. Едет. Ну, говорю, не трусить, хохлы! А у них уж душа в
пятки ушла; так и трясутся. Вбежал майор; пьяный. "Кто здесь! Как здесь! Я
царь, я и бог!"
----
2 Нож (Прим. автора).
- Как сказал он: "Я царь, я и бог", - я и выдвинулся, - продолжал
Лучка, - нож у меня в рукаве.
"Нет, говорю, ваше высокоблагородие, - а сам помаленьку все ближе да
ближе, - нет, уж это как же может быть, говорю, ваше высокоблагородие,
чтобы вы были у нас царь да и бог?"
"А, так это ты, так это ты? - закричал майор. - Бунтовщик!"
"Нет, говорю (а сам все ближе да ближе), нет, говорю, ваше
высокоблагородие, как, может, известно и ведомо вам самим, бог наш,
всемогущий и вездесущий, един есть, говорю. И царь наш един, над всеми нами
самим богом поставленный. Он, ваше высокоблагородие, говорю, монарх. А вы
"мала птичка, да ноготок востер". Но арестанты инстинктивно раскусывают
человека. Его очень немного уважали, или, как говорят в каторге, "ему очень
немного уважали". Он был ужасно самолюбив. Сидел он в этот вечер на нарах и
шил рубашку. Шитье белья было его ремеслом. Подле него сидел тупой и
ограниченный парень, но добрый и ласковый, плотный и высокий, его сосед по
нарам, арестант Кобылин. Лучка, по соседству, часто с ним ссорился и вообще
обращался свысока, насмешливо и деспотически, чего Кобылин отчасти и не
замечал по своему простодушию. Он вязал шерстяной чулок и равнодушно слушал
Лучку. Тот рассказывал довольно громко и явственно. Ему хотелось, чтобы все
его слушали, хотя, напротив, и старался делать вид, что рассказывает одному
Кобылину.
- Это, брат, пересылали меня из нашего места, - начал он, ковыряя
иглой, - в Ч-в, по бродяжеству значит.
- Это когда же, давно было? - спросил Кобылин.
- А вот горох поспеет - другой год пойдет. Ну, как пришли в К-в - и
посадили меня туда на малое время в острог. Смотрю: сидят со мной человек
двенадцать, все хохлов, высокие, здоровые, дюжие, точно быки. Да смирные
такие: еда плохая, вертит ими ихний майор, как его милости завгодно (Лучка
нарочно перековеркал слово). Сижу день, сижу другой; вижу - трус народ.
"Что ж вы, говорю, такому дураку поблажаете?" - "А поди-кась сам с ним
поговори! " - даже ухмыляются на меня. Молчу я.
- И пресмешной же тут был один хохол, братцы, - прибавил он вдруг,
бросая Кобылина и обращаясь ко всем вообще. - Рассказывал, как его в суде
порешили и как он с судом разговаривал, а сам заливается-плачет; дети,
говорит, у него остались, жена. Сам матерой такой, седой, толстый. "Я ему,
говорит, бачу: ни! А вин, бисов сын, все пишет, все пишет. Ну, бачу соби,
да щоб ты здох, а я б подывився! А вин все пишет, все пишет, да як писне!..
Тут и пропала моя голова!" Дай-ка, Вася, ниточку; гнилые каторжные.
- Базарные, - отвечал Вася, подавая нитку.
- Наши швальные лучше. Анамеднись Невалида посылали, и у какой он там
подлой бабы берет? - продолжал Лучка, вдевая на свет нитку.
- У кумы, значит.
- Значит, у кумы.
- Так что же, как же майор-то? - спросил совершенно забытый Кобылин.
Того только и было нужно Лучке. Однако ж он не сейчас продолжал свой
рассказ, даже как будто и внимания не удостоил Кобылина. Спокойно расправил
нитки, спокойно и лениво передернул под собой ноги и наконец-то уж
заговорил:
- Взбудоражил наконец я моих хохлов, потребовали майора. А я еще с
утра у соседа жулик2 спросил, взял да и спрятал, значит, на случай.
Рассвирепел майор. Едет. Ну, говорю, не трусить, хохлы! А у них уж душа в
пятки ушла; так и трясутся. Вбежал майор; пьяный. "Кто здесь! Как здесь! Я
царь, я и бог!"
----
2 Нож (Прим. автора).
- Как сказал он: "Я царь, я и бог", - я и выдвинулся, - продолжал
Лучка, - нож у меня в рукаве.
"Нет, говорю, ваше высокоблагородие, - а сам помаленьку все ближе да
ближе, - нет, уж это как же может быть, говорю, ваше высокоблагородие,
чтобы вы были у нас царь да и бог?"
"А, так это ты, так это ты? - закричал майор. - Бунтовщик!"
"Нет, говорю (а сам все ближе да ближе), нет, говорю, ваше
высокоблагородие, как, может, известно и ведомо вам самим, бог наш,
всемогущий и вездесущий, един есть, говорю. И царь наш един, над всеми нами
самим богом поставленный. Он, ваше высокоблагородие, говорю, монарх. А вы