,
говорю, ваше высокоблагородие, еще только майор - начальник наш, ваше
высокоблагородие, царскою милостью, говорю, и своими заслугами".
"Как-как-как-как!" - так и закудахтал, говорить не может,
захлебывается. Удивился уж очень.
"Да, вот так", - говорю; да как кинусь на него вдруг да в самый живот
ему так-таки весь нож и впустил. Ловко пришлось. Покатился да только ногами
задрыгал. Я нож бросил.
"Смотрите, говорю, хохлы, подымайте его теперь!"
Здесь уже я сделаю одно отступление. К несчастью, такие выражения: "Я
царь, я и бог" - и много других подобных этому были в немалом употреблении
в старину между многими из командиров. Надо, впрочем, признаться, что таких
командиров остается уже немного, а может быть, и совсем перевелись. Замечу
тоже, что особенно щеголяли и любили щеголять такими выражениями бо'льшею
частью командиры, сами вышедшие из нижних чинов. Офицерский чин как будто
переворачивает всю их внутренность, а вместе и голову. Долго кряхтя под
лямкой и перейдя все степени подчиненности, они вдруг видят себя офицерами,
командирами, благородными и с непривычки и первого упоения преувеличивают
понятие о своем могуществе и значении; разумеется, только относительно
подчиненных им нижних чинов. Перед высшими же они по-прежнему в
подобострастии, совершенно уже не нужном и даже противном для многих
начальников. Иные подобострастники даже с особенным умилением спешат
заявить перед своими высшими командирами, что ведь они и сами из нижних
чинов, хоть и офицеры, и "свое место завсегда помнят". Но относительно
нижних чинов они становились чуть не неограниченными повелителями. Конечно,
теперь вряд ли уж есть такие и вряд ли найдется такой, чтоб прокричал: "Я
царь, я и бог". Но, несмотря на это, я все-таки замечу, что ничто так не
раздражает арестантов, да и вообще всех нижних чинов, как вот этакие
выражения начальников. Эта нахальность самовозвеличения, это преувеличенное
мнение о своей безнаказанности рождает ненависть в самом покорном человеке
и выводит его из последнего терпения. К счастью, все это дело почти
прошлое, даже и в старину-то строго преследовалось начальством. Несколько
примеров тому и я знаю.
Да и вообще раздражает нижний чин всякая свысока небрежность, всякая
брезгливость в обращении с ними. Иные думают, например, что если хорошо
кормить, хорошо содержать арестанта, все исполнять по закону, так и дело с
концом. Это тоже заблуждение. Всякий, кто бы он ни был и как бы он ни был
унижен, хоть и инстинктивно, хоть бессознательно, а все-таки требует
уважения к своему человеческому достоинству. Арестант сам знает, что он
арестант, отверженец, и знает свое место перед начальником; но никакими
клеймами, никакими кандалами не заставишь забыть его, что он человек. А так
как он действительно человек, то, следственно, и надо с ним обращаться
по-человечески. Боже мой! да человеческое обращение может очеловечить даже
такого, на котором давно уже потускнул образ божий. С этими-то
"несчастными" и надо обращаться наиболее по-человечески. Это спасение и
радость их. Я встречал таких добрых, благородных командиров. Я видел
действие, которое производили они на этих униженных. Несколько ласковых
слов - и арестанты чуть не воскресали нравственно. Они, как дети,
радовались и, как дети, начинали любить. Замечу еще одну странность: сами
арестанты не любят слишком фамильярного и слишком уж добродушного с собой
обхождения начальников. Ему хочется уважать начальника, а тут
говорю, ваше высокоблагородие, еще только майор - начальник наш, ваше
высокоблагородие, царскою милостью, говорю, и своими заслугами".
"Как-как-как-как!" - так и закудахтал, говорить не может,
захлебывается. Удивился уж очень.
"Да, вот так", - говорю; да как кинусь на него вдруг да в самый живот
ему так-таки весь нож и впустил. Ловко пришлось. Покатился да только ногами
задрыгал. Я нож бросил.
"Смотрите, говорю, хохлы, подымайте его теперь!"
Здесь уже я сделаю одно отступление. К несчастью, такие выражения: "Я
царь, я и бог" - и много других подобных этому были в немалом употреблении
в старину между многими из командиров. Надо, впрочем, признаться, что таких
командиров остается уже немного, а может быть, и совсем перевелись. Замечу
тоже, что особенно щеголяли и любили щеголять такими выражениями бо'льшею
частью командиры, сами вышедшие из нижних чинов. Офицерский чин как будто
переворачивает всю их внутренность, а вместе и голову. Долго кряхтя под
лямкой и перейдя все степени подчиненности, они вдруг видят себя офицерами,
командирами, благородными и с непривычки и первого упоения преувеличивают
понятие о своем могуществе и значении; разумеется, только относительно
подчиненных им нижних чинов. Перед высшими же они по-прежнему в
подобострастии, совершенно уже не нужном и даже противном для многих
начальников. Иные подобострастники даже с особенным умилением спешат
заявить перед своими высшими командирами, что ведь они и сами из нижних
чинов, хоть и офицеры, и "свое место завсегда помнят". Но относительно
нижних чинов они становились чуть не неограниченными повелителями. Конечно,
теперь вряд ли уж есть такие и вряд ли найдется такой, чтоб прокричал: "Я
царь, я и бог". Но, несмотря на это, я все-таки замечу, что ничто так не
раздражает арестантов, да и вообще всех нижних чинов, как вот этакие
выражения начальников. Эта нахальность самовозвеличения, это преувеличенное
мнение о своей безнаказанности рождает ненависть в самом покорном человеке
и выводит его из последнего терпения. К счастью, все это дело почти
прошлое, даже и в старину-то строго преследовалось начальством. Несколько
примеров тому и я знаю.
Да и вообще раздражает нижний чин всякая свысока небрежность, всякая
брезгливость в обращении с ними. Иные думают, например, что если хорошо
кормить, хорошо содержать арестанта, все исполнять по закону, так и дело с
концом. Это тоже заблуждение. Всякий, кто бы он ни был и как бы он ни был
унижен, хоть и инстинктивно, хоть бессознательно, а все-таки требует
уважения к своему человеческому достоинству. Арестант сам знает, что он
арестант, отверженец, и знает свое место перед начальником; но никакими
клеймами, никакими кандалами не заставишь забыть его, что он человек. А так
как он действительно человек, то, следственно, и надо с ним обращаться
по-человечески. Боже мой! да человеческое обращение может очеловечить даже
такого, на котором давно уже потускнул образ божий. С этими-то
"несчастными" и надо обращаться наиболее по-человечески. Это спасение и
радость их. Я встречал таких добрых, благородных командиров. Я видел
действие, которое производили они на этих униженных. Несколько ласковых
слов - и арестанты чуть не воскресали нравственно. Они, как дети,
радовались и, как дети, начинали любить. Замечу еще одну странность: сами
арестанты не любят слишком фамильярного и слишком уж добродушного с собой
обхождения начальников. Ему хочется уважать начальника, а тут