ся
очень доволен и взял себе ветошку. Через четверть часа он уже по-прежнему
слонялся по острогу с видом совершенного безделья и как будто искал, не
заговорят ли где-нибудь о чем-нибудь полюбопытнее, чтоб приткнуть туда и
свой нос и послушать. Его, казалось, все занимало, но как-то так случилось,
что ко всему он по большей части оставался равнодушен и только так слонялся
по острогу без дела, метало его туда и сюда. Его можно было тоже сравнить с
работником, с дюжим работником, от которого затрещит работа, но которому
покамест не дают работы, и вот он в ожидании сидит и играет с маленькими
детьми. Не понимал я тоже, зачем он живет в остроге, зачем не бежит? Он не
задумался бы бежать, если б только крепко того захотел. Над такими людьми,
как Петров, рассудок властвует только до тех пор, покамест они чего не
захотят. Тут уж на всей земле нет препятствия их желанию. А я уверен, что
он бежать сумел бы ловко, надул бы всех, по неделе мог бы сидеть без хлеба
где-нибудь в лесу или в речном камыше. Но, видно, он еще не набрел на эту
мысль и не пожелал этого вполне. Большого рассуждения, особенного здравого
смысла я никогда в нем не замечал. Эти люди так и родятся об одной идее,
всю жизнь бессознательно двигающей их туда и сюда; так они и мечутся всю
жизнь, пока не найдут себе дела вполне по желанию; тут уж им и голова
нипочем. Удивлялся я иногда, как это такой человек, который зарезал своего
начальника за побои, так беспрекословно ложится у нас под розги. Его иногда
и секли, когда он попадался с вином. Как и все каторжные без ремесла, он
иногда пускался проносить вино. Но он и под розги ложился как будто с
собственного согласия, то есть как будто сознавал, что за дело; в противном
случае ни за что бы не лег, хоть убей. Дивился я на него тоже, когда он,
несмотря на видимую ко мне привязанность, обкрадывал меня. Находило на него
это как-то полосами. Это он украл у меня Библию, которую я ему дал только
донести из одного места в другое. Дорога была в несколько шагов, но он
успел найти по дороге покупщика, продал ее и тотчас же пропил деньги.
Верно, уж очень ему пить захотелось, а уж что очень захотелось, то должно
быть исполнено. Вот такой-то режет человека за четвертак, чтоб за этот
четвертак выпить косушку, хотя в другое время пропустить мимо с сотнею
тысяч. Вечером он мне сам и объявил о покраже, только без всякого смущения
и раскаянья, совершенно равнодушно, как о самом обыкновенном приключении. Я
было пробовал хорошенько его побранить; да и жалко мне было мою Библию. Он
слушал, не раздражаясь, даже очень смирно; соглашался, что Библия очень
полезная книга, искренно жалел, что ее у меня теперь нет, но вовсе не
сожалел о том, что украл ее; он глядел с такою самоуверенностью, что я
тотчас же и перестал браниться. Брань же мою он сносил, вероятно рассудив,
что ведь нельзя же без этого, чтоб не изругать его за такой поступок, так
уж пусть, дескать, душу отведет, потешится, поругает; но что в сущности все
это вздор, такой вздор, что серьезному человеку и говорить-то было бы
совестно. Мне кажется, он вообще считал меня каким-то ребенком, чуть не
младенцем, не понимающим самых простых вещей на свете. Если, например, я
сам с ним об чем-нибудь заговаривал, кроме наук и книжек, то он, правда,
мне отвечал, но как будто только из учтивости, ограничиваясь самыми
короткими ответами. Часто я задавал себе вопрос: что ему в этих книжных
знаниях, о которых он меня обыкновенно расспрашивает? Случалось, что во
время э
очень доволен и взял себе ветошку. Через четверть часа он уже по-прежнему
слонялся по острогу с видом совершенного безделья и как будто искал, не
заговорят ли где-нибудь о чем-нибудь полюбопытнее, чтоб приткнуть туда и
свой нос и послушать. Его, казалось, все занимало, но как-то так случилось,
что ко всему он по большей части оставался равнодушен и только так слонялся
по острогу без дела, метало его туда и сюда. Его можно было тоже сравнить с
работником, с дюжим работником, от которого затрещит работа, но которому
покамест не дают работы, и вот он в ожидании сидит и играет с маленькими
детьми. Не понимал я тоже, зачем он живет в остроге, зачем не бежит? Он не
задумался бы бежать, если б только крепко того захотел. Над такими людьми,
как Петров, рассудок властвует только до тех пор, покамест они чего не
захотят. Тут уж на всей земле нет препятствия их желанию. А я уверен, что
он бежать сумел бы ловко, надул бы всех, по неделе мог бы сидеть без хлеба
где-нибудь в лесу или в речном камыше. Но, видно, он еще не набрел на эту
мысль и не пожелал этого вполне. Большого рассуждения, особенного здравого
смысла я никогда в нем не замечал. Эти люди так и родятся об одной идее,
всю жизнь бессознательно двигающей их туда и сюда; так они и мечутся всю
жизнь, пока не найдут себе дела вполне по желанию; тут уж им и голова
нипочем. Удивлялся я иногда, как это такой человек, который зарезал своего
начальника за побои, так беспрекословно ложится у нас под розги. Его иногда
и секли, когда он попадался с вином. Как и все каторжные без ремесла, он
иногда пускался проносить вино. Но он и под розги ложился как будто с
собственного согласия, то есть как будто сознавал, что за дело; в противном
случае ни за что бы не лег, хоть убей. Дивился я на него тоже, когда он,
несмотря на видимую ко мне привязанность, обкрадывал меня. Находило на него
это как-то полосами. Это он украл у меня Библию, которую я ему дал только
донести из одного места в другое. Дорога была в несколько шагов, но он
успел найти по дороге покупщика, продал ее и тотчас же пропил деньги.
Верно, уж очень ему пить захотелось, а уж что очень захотелось, то должно
быть исполнено. Вот такой-то режет человека за четвертак, чтоб за этот
четвертак выпить косушку, хотя в другое время пропустить мимо с сотнею
тысяч. Вечером он мне сам и объявил о покраже, только без всякого смущения
и раскаянья, совершенно равнодушно, как о самом обыкновенном приключении. Я
было пробовал хорошенько его побранить; да и жалко мне было мою Библию. Он
слушал, не раздражаясь, даже очень смирно; соглашался, что Библия очень
полезная книга, искренно жалел, что ее у меня теперь нет, но вовсе не
сожалел о том, что украл ее; он глядел с такою самоуверенностью, что я
тотчас же и перестал браниться. Брань же мою он сносил, вероятно рассудив,
что ведь нельзя же без этого, чтоб не изругать его за такой поступок, так
уж пусть, дескать, душу отведет, потешится, поругает; но что в сущности все
это вздор, такой вздор, что серьезному человеку и говорить-то было бы
совестно. Мне кажется, он вообще считал меня каким-то ребенком, чуть не
младенцем, не понимающим самых простых вещей на свете. Если, например, я
сам с ним об чем-нибудь заговаривал, кроме наук и книжек, то он, правда,
мне отвечал, но как будто только из учтивости, ограничиваясь самыми
короткими ответами. Часто я задавал себе вопрос: что ему в этих книжных
знаниях, о которых он меня обыкновенно расспрашивает? Случалось, что во
время э