дин из них, ни даже
Газин, не производил на него такого ужасного впечатления, как этот Петров.
- Это самый решительный, самый бесстрашный из всех каторжных, -
говорил М. - Он на все способен; он ни перед чем не остановится, если ему
придет каприз. Он и вас зарежет, если ему это вздумается, так, просто
зарежет, не поморщится и не раскается. Я даже думаю, он не в полном уме.
Этот отзыв сильно заинтересовал меня. Но М. как-то не мог мне дать
ответа, почему ему так казалось. И странное дело: несколько лет сряду я
знал потом Петрова, почти каждый день говорил с ним; все время он был ко
мне искренно привязан (хоть и решительно не знаю за что) - и во все эти
несколько лет, хотя он и жил в остроге благоразумно и ровно ничего не
сделал ужасного, но я каждый раз, глядя на него и разговаривая с ним,
убеждался, что М. был прав и что Петров, может быть, самый решительный,
бесстрашный и не знающий над собою никакого принуждения человек. Почему это
так мне казалось - тоже не могу дать отчета.
Замечу, впрочем, что этот Петров был тот самый, который хотел убить
плац-майора, когда его позвали к наказанию и когда майор "спасся чудом",
как говорили арестанты, - уехав перед самой минутой наказания. В другой
раз, еще до каторги, случилось, что полковник ударил его на учении.
Вероятно, его и много раз перед этим били; но в этот раз он не захотел
снести и заколол своего полковника открыто, среди бела дня, перед
развернутым фронтом. Впрочем, я не знаю в подробности всей его истории; он
никогда мне ее не рассказывал. Конечно, это были только вспышки, когда
натура объявлялась вдруг вся, целиком. Но все-таки они были в нам очень
редки. Он действительно был благоразумен и даже смирен. Страсти в нем
таились, и даже сильные, жгучие; но горячие угли были постоянно посыпаны
золою и тлели тихо. Ни тени фанфаронства или тщеславия я никогда не замечал
в нем, как, например, у других. Он ссорился редко, зато и ни с кем особенно
не был дружен, разве только с одним Сироткиным, да и то когда тот был ему
нужен. Раз, впрочем, я видел, как он серьезно рассердился. Ему что-то не
давали, какую-то вещь; чем-то обделили его. Спорил с ним арестант-силач,
высокого роста, злой, задира, насмешник и далеко не трус, Василий Антонов,
из гражданского разряда. Они уже долго кричали, и я думал, что дело
кончится много-много что простыми колотушками, потому что Петров хоть и
очень редко, но иногда даже дирался и ругался, как самый последний из
каторжных. Но в этот раз случилось не то: Петров вдруг побледнел, губы его
затряслись и посинели; дышать стал он трудно. Он встал с места и медленно,
очень медленно, своими неслышными, босыми шагами (летом он очень любил
ходить босой) подошел к Антонову. Вдруг разом во всей шумной и крикливой
казарме все затихли; муху было бы слышно. Все ждали, что будет. Антонов
вскочил ему навстречу; на нем лица не было... Я не вынес и вышел из
казармы. Я ждал, что еще не успею сойти с крыльца, как услышу крик
зарезанного человека. Но дело кончилось ничем и на этот раз: Антонов, не
успел еще Петров дойти до него, молча и поскорее выкинул ему спорную вещь.
(Дело шло о какой-то самой жалкой ветошке, о каких-то подвертках.)
Разумеется, минуты через две Антонов все-таки ругнул его помаленьку, для
очистки совести и для приличия, чтоб показать, что не совсем же он так уж
струсил. Но на ругань Петров не обратил никакого внимания, даже и не
отвечал: дело было не в ругани и выигралось оно в его пользу; он остал
Газин, не производил на него такого ужасного впечатления, как этот Петров.
- Это самый решительный, самый бесстрашный из всех каторжных, -
говорил М. - Он на все способен; он ни перед чем не остановится, если ему
придет каприз. Он и вас зарежет, если ему это вздумается, так, просто
зарежет, не поморщится и не раскается. Я даже думаю, он не в полном уме.
Этот отзыв сильно заинтересовал меня. Но М. как-то не мог мне дать
ответа, почему ему так казалось. И странное дело: несколько лет сряду я
знал потом Петрова, почти каждый день говорил с ним; все время он был ко
мне искренно привязан (хоть и решительно не знаю за что) - и во все эти
несколько лет, хотя он и жил в остроге благоразумно и ровно ничего не
сделал ужасного, но я каждый раз, глядя на него и разговаривая с ним,
убеждался, что М. был прав и что Петров, может быть, самый решительный,
бесстрашный и не знающий над собою никакого принуждения человек. Почему это
так мне казалось - тоже не могу дать отчета.
Замечу, впрочем, что этот Петров был тот самый, который хотел убить
плац-майора, когда его позвали к наказанию и когда майор "спасся чудом",
как говорили арестанты, - уехав перед самой минутой наказания. В другой
раз, еще до каторги, случилось, что полковник ударил его на учении.
Вероятно, его и много раз перед этим били; но в этот раз он не захотел
снести и заколол своего полковника открыто, среди бела дня, перед
развернутым фронтом. Впрочем, я не знаю в подробности всей его истории; он
никогда мне ее не рассказывал. Конечно, это были только вспышки, когда
натура объявлялась вдруг вся, целиком. Но все-таки они были в нам очень
редки. Он действительно был благоразумен и даже смирен. Страсти в нем
таились, и даже сильные, жгучие; но горячие угли были постоянно посыпаны
золою и тлели тихо. Ни тени фанфаронства или тщеславия я никогда не замечал
в нем, как, например, у других. Он ссорился редко, зато и ни с кем особенно
не был дружен, разве только с одним Сироткиным, да и то когда тот был ему
нужен. Раз, впрочем, я видел, как он серьезно рассердился. Ему что-то не
давали, какую-то вещь; чем-то обделили его. Спорил с ним арестант-силач,
высокого роста, злой, задира, насмешник и далеко не трус, Василий Антонов,
из гражданского разряда. Они уже долго кричали, и я думал, что дело
кончится много-много что простыми колотушками, потому что Петров хоть и
очень редко, но иногда даже дирался и ругался, как самый последний из
каторжных. Но в этот раз случилось не то: Петров вдруг побледнел, губы его
затряслись и посинели; дышать стал он трудно. Он встал с места и медленно,
очень медленно, своими неслышными, босыми шагами (летом он очень любил
ходить босой) подошел к Антонову. Вдруг разом во всей шумной и крикливой
казарме все затихли; муху было бы слышно. Все ждали, что будет. Антонов
вскочил ему навстречу; на нем лица не было... Я не вынес и вышел из
казармы. Я ждал, что еще не успею сойти с крыльца, как услышу крик
зарезанного человека. Но дело кончилось ничем и на этот раз: Антонов, не
успел еще Петров дойти до него, молча и поскорее выкинул ему спорную вещь.
(Дело шло о какой-то самой жалкой ветошке, о каких-то подвертках.)
Разумеется, минуты через две Антонов все-таки ругнул его помаленьку, для
очистки совести и для приличия, чтоб показать, что не совсем же он так уж
струсил. Но на ругань Петров не обратил никакого внимания, даже и не
отвечал: дело было не в ругани и выигралось оно в его пользу; он остал