бразованием, благородный, с характером великодушным, но
испорченным и раздраженным болезнью. С колесом справлялись мы вместе, и это
даже занимало нас обоих. Мне эта работа давала превосходный моцион.
Особенно тоже я любил разгребать снег. Это бывало обыкновенно после
буранов, и бывало очень нередко в зиму. После суточного бурана заметало
иной дом до половины окон, а иной чуть не совсем заносило. Тогда, как уже
прекращался буран и выступало солнце, выгоняли нас большими кучами, а
иногда и всем острогом - отгребать сугробы снега от казенных зданий.
Каждому давалась лопата, всем вместе урок, иногда такой, что надо было
удивляться, как можно с ним справиться, и все дружно принимались за дело.
Рыхлый, только что слегшийся и слегка примороженный сверху снег ловко
брался лопатой, огромными комками, и разбрасывался кругом, еще на воздухе
обращаясь в блестящую пыль. Лопата так и врезалась в белую, сверкающую на
солнце массу. Арестанты почти всегда работали эту работу весело. Свежий
зимний воздух, движение разгорячали их. Все становились веселее; раздавался
хохот, вскрикиванья, остроты. Начинали играть в снежки, не без того,
разумеется, чтоб через минуту не закричали благоразумные и негодующие на
смех и веселость, и всеобщее увлечение обыкновенно кончалось руганью.
Мало-помалу я стал распространять и круг моего знакомства. Впрочем,
сам я не думал о знакомствах: я все еще был неспокоен, угрюм и недоверчив.
Знакомства мои начались сами собою. Из первых стал посещать меня арестант
Петров. Я говорю посещать и особенно напираю на это слово. Петров жил в
особом отделении и в самой отдаленной от меня казарме. Связей между нами,
по-видимому, не могло быть никаких; общего тоже решительно ничего у нас не
было и быть не могло. А между тем в это первое время Петров как будто
обязанностью почитал чуть не каждый день заходить ко мне в казарму или
останавливать меня в шабашное время, когда, бывало, я хожу за казармами, по
возможности подальше от всех глаз. Мне сначала это было неприятно. Но он
как-то так умел сделать, что вскоре его посещения даже стали развлекать
меня, несмотря на то что это был вовсе не особенно сообщительный и
разговорчивый человек. С виду был он невысокого роста, сильного сложения,
ловкий, вертлявый, с довольно приятным лицом, бледный, с широкими скулами,
с смелым взглядом, с белыми, чистыми и мелкими зубами и с вечной щепотью
тертого табаку за нижней губой. Класть за губу табак было в обычае у многих
каторжных. Он казался моложе своих лет. Ему было лет сорок, а на вид только
тридцать. Говорил он со мной всегда чрезвычайно непринужденно, держал себя
в высшей степени на равной ноге, то есть чрезвычайно порядочно и деликатно.
Если он замечал, например, что я ищу уединения, то, поговорив со мной
минуты две, тотчас же оставлял меня и каждый раз благодарил за внимание,
чего, разумеется, не делал никогда и ни с кем из всей каторги. Любопытно,
что такие же отношения продолжались между нами не только в первые дни, но и
в продолжение нескольких лет сряду и почти никогда не становились короче,
хотя он действительно был мне предан. Я даже и теперь не могу решить: чего
именно ему от меня хотелось, зачем он лез ко мне каждый день? Хоть ему и
случалось воровать у меня впоследствии, но он воровал как-то нечаянно;
денег же почти никогда у меня не просил, следовательно, приходил вовсе не
за деньгами или за каким-нибудь интересом.
Не знаю тоже почему, но мне всегда казалось, что он как будто
испорченным и раздраженным болезнью. С колесом справлялись мы вместе, и это
даже занимало нас обоих. Мне эта работа давала превосходный моцион.
Особенно тоже я любил разгребать снег. Это бывало обыкновенно после
буранов, и бывало очень нередко в зиму. После суточного бурана заметало
иной дом до половины окон, а иной чуть не совсем заносило. Тогда, как уже
прекращался буран и выступало солнце, выгоняли нас большими кучами, а
иногда и всем острогом - отгребать сугробы снега от казенных зданий.
Каждому давалась лопата, всем вместе урок, иногда такой, что надо было
удивляться, как можно с ним справиться, и все дружно принимались за дело.
Рыхлый, только что слегшийся и слегка примороженный сверху снег ловко
брался лопатой, огромными комками, и разбрасывался кругом, еще на воздухе
обращаясь в блестящую пыль. Лопата так и врезалась в белую, сверкающую на
солнце массу. Арестанты почти всегда работали эту работу весело. Свежий
зимний воздух, движение разгорячали их. Все становились веселее; раздавался
хохот, вскрикиванья, остроты. Начинали играть в снежки, не без того,
разумеется, чтоб через минуту не закричали благоразумные и негодующие на
смех и веселость, и всеобщее увлечение обыкновенно кончалось руганью.
Мало-помалу я стал распространять и круг моего знакомства. Впрочем,
сам я не думал о знакомствах: я все еще был неспокоен, угрюм и недоверчив.
Знакомства мои начались сами собою. Из первых стал посещать меня арестант
Петров. Я говорю посещать и особенно напираю на это слово. Петров жил в
особом отделении и в самой отдаленной от меня казарме. Связей между нами,
по-видимому, не могло быть никаких; общего тоже решительно ничего у нас не
было и быть не могло. А между тем в это первое время Петров как будто
обязанностью почитал чуть не каждый день заходить ко мне в казарму или
останавливать меня в шабашное время, когда, бывало, я хожу за казармами, по
возможности подальше от всех глаз. Мне сначала это было неприятно. Но он
как-то так умел сделать, что вскоре его посещения даже стали развлекать
меня, несмотря на то что это был вовсе не особенно сообщительный и
разговорчивый человек. С виду был он невысокого роста, сильного сложения,
ловкий, вертлявый, с довольно приятным лицом, бледный, с широкими скулами,
с смелым взглядом, с белыми, чистыми и мелкими зубами и с вечной щепотью
тертого табаку за нижней губой. Класть за губу табак было в обычае у многих
каторжных. Он казался моложе своих лет. Ему было лет сорок, а на вид только
тридцать. Говорил он со мной всегда чрезвычайно непринужденно, держал себя
в высшей степени на равной ноге, то есть чрезвычайно порядочно и деликатно.
Если он замечал, например, что я ищу уединения, то, поговорив со мной
минуты две, тотчас же оставлял меня и каждый раз благодарил за внимание,
чего, разумеется, не делал никогда и ни с кем из всей каторги. Любопытно,
что такие же отношения продолжались между нами не только в первые дни, но и
в продолжение нескольких лет сряду и почти никогда не становились короче,
хотя он действительно был мне предан. Я даже и теперь не могу решить: чего
именно ему от меня хотелось, зачем он лез ко мне каждый день? Хоть ему и
случалось воровать у меня впоследствии, но он воровал как-то нечаянно;
денег же почти никогда у меня не просил, следовательно, приходил вовсе не
за деньгами или за каким-нибудь интересом.
Не знаю тоже почему, но мне всегда казалось, что он как будто