о" не всегда
исполнялось, даже исполнялось-то как будто украдкой: за этим надзирали
строго со стороны. Довольно часто приходилось работать работу тяжелую, и
тогда, разумеется, дворяне выносили двойную тягость, чем другие работники.
На алебастр назначали обыкновенно человека три-четыре, стариков или
слабосильных, ну, и нас в том числе, разумеется; да, сверх того,
прикомандировывали одного настоящего работника, знающего дело. Обыкновенно
ходил все один и тот же, несколько лет сряду, Алмазов, суровый, смуглый и
сухощавый человек, уже в летах, необщительный и брюзгливый. Он глубоко нас
презирал. Впрочем, он был очень неразговорчив, до того, что даже ленился
ворчать на нас. Сарай, в котором обжигали и толкли алебастр, стоял тоже на
пустынном и крутом берегу реки. Зимой, особенно в сумрачный день, смотреть
на реку и на противоположный далекий берег было скучно. Что-то тоскливое,
надрывающее сердце было в этом диком и пустынном пейзаже. Но чуть ли еще не
тяжелей было, когда на бесконечной белой пелене снега ярко сияло солнце;
так бы и улетел куда-нибудь в эту степь, которая начиналась на другом
берегу и расстилалась к югу одной непрерывной скатертью тысячи на полторы
верст. Алмазов обыкновенно молча и сурово принимался за работу; мы словно
стыдились, что не можем настоящим образом помогать ему, а он нарочно
управлялся один, нарочно не требовал от нас никакой помощи, как будто для
того, чтоб мы чувствовали всю вину нашу перед ним и каялись собственной
бесполезностью. А всего-то и дела было вытопить печь, чтоб обжечь
накладенный в нее алебастр, который мы же, бывало, и натаскаем ему. На
другой же день, когда алебастр бывал уже совсем обожжен, начиналась его
выгрузка из печки. Каждый из нас брал тяжелую колотушку, накладывал себе
особый ящик алебастром и принимался разбивать его. Это была премилая
работа. Хрупкий алебастр быстро обращался в белую блестящую пыль, так
ловко, так хорошо крошился. Мы взмахивали тяжелыми молотами и задавали
такую трескотню, что самим было любо. И уставали-то мы наконец, и легко в
то же время становилось; щеки краснели, кровь обращалась быстрее. Тут уж и
Алмазов начинал смотреть на нас снисходительно, как смотрят на малолетних
детей; снисходительно покуривал свою трубочку и все-таки не мог не ворчать,
когда приходилось ему говорить. Впрочем, он и со всеми был такой же, а в
сущности, кажется, добрый человек.
Другая работа, на которую я посылался, - в мастерской вертеть
точильное колесо. Колесо было большое, тяжелое. Требовалось немалых усилий
вертеть его, особенно когда токарь (из инженерных мастеровых) точил
что-нибудь вроде лестничной балясины или ножки от большого стола, для
казенной мебели какому-нибудь чиновнику, на что требовалось чуть не бревно.
Одному в таком случае было вертеть не под силу, и обыкновенно посылали
двоих - меня и еще одного из дворян, Б. Так эта работа в продолжение
нескольких лет и оставалась за нами, если только приходилось что-нибудь
точить. Б. был слабосильный, тщедушный человек, еще молодой, страдавший
грудью. Он прибыл в острог с год передо мною вместе с двумя другими из
своих товарищей - одним стариком, все время острожной жизни денно и нощно
молившимся богу (за что уважали его арестанты) и умершим при мне, и с
другим, еще очень молодым человеком, свежим, румяным, сильным, смелым,
который дорогою нес устававшего с пол-этапа Б., что продолжалось семьсот
верст сряду. Нужно было видеть их дружбу между собою. Б. был человек с
прекрасным о
исполнялось, даже исполнялось-то как будто украдкой: за этим надзирали
строго со стороны. Довольно часто приходилось работать работу тяжелую, и
тогда, разумеется, дворяне выносили двойную тягость, чем другие работники.
На алебастр назначали обыкновенно человека три-четыре, стариков или
слабосильных, ну, и нас в том числе, разумеется; да, сверх того,
прикомандировывали одного настоящего работника, знающего дело. Обыкновенно
ходил все один и тот же, несколько лет сряду, Алмазов, суровый, смуглый и
сухощавый человек, уже в летах, необщительный и брюзгливый. Он глубоко нас
презирал. Впрочем, он был очень неразговорчив, до того, что даже ленился
ворчать на нас. Сарай, в котором обжигали и толкли алебастр, стоял тоже на
пустынном и крутом берегу реки. Зимой, особенно в сумрачный день, смотреть
на реку и на противоположный далекий берег было скучно. Что-то тоскливое,
надрывающее сердце было в этом диком и пустынном пейзаже. Но чуть ли еще не
тяжелей было, когда на бесконечной белой пелене снега ярко сияло солнце;
так бы и улетел куда-нибудь в эту степь, которая начиналась на другом
берегу и расстилалась к югу одной непрерывной скатертью тысячи на полторы
верст. Алмазов обыкновенно молча и сурово принимался за работу; мы словно
стыдились, что не можем настоящим образом помогать ему, а он нарочно
управлялся один, нарочно не требовал от нас никакой помощи, как будто для
того, чтоб мы чувствовали всю вину нашу перед ним и каялись собственной
бесполезностью. А всего-то и дела было вытопить печь, чтоб обжечь
накладенный в нее алебастр, который мы же, бывало, и натаскаем ему. На
другой же день, когда алебастр бывал уже совсем обожжен, начиналась его
выгрузка из печки. Каждый из нас брал тяжелую колотушку, накладывал себе
особый ящик алебастром и принимался разбивать его. Это была премилая
работа. Хрупкий алебастр быстро обращался в белую блестящую пыль, так
ловко, так хорошо крошился. Мы взмахивали тяжелыми молотами и задавали
такую трескотню, что самим было любо. И уставали-то мы наконец, и легко в
то же время становилось; щеки краснели, кровь обращалась быстрее. Тут уж и
Алмазов начинал смотреть на нас снисходительно, как смотрят на малолетних
детей; снисходительно покуривал свою трубочку и все-таки не мог не ворчать,
когда приходилось ему говорить. Впрочем, он и со всеми был такой же, а в
сущности, кажется, добрый человек.
Другая работа, на которую я посылался, - в мастерской вертеть
точильное колесо. Колесо было большое, тяжелое. Требовалось немалых усилий
вертеть его, особенно когда токарь (из инженерных мастеровых) точил
что-нибудь вроде лестничной балясины или ножки от большого стола, для
казенной мебели какому-нибудь чиновнику, на что требовалось чуть не бревно.
Одному в таком случае было вертеть не под силу, и обыкновенно посылали
двоих - меня и еще одного из дворян, Б. Так эта работа в продолжение
нескольких лет и оставалась за нами, если только приходилось что-нибудь
точить. Б. был слабосильный, тщедушный человек, еще молодой, страдавший
грудью. Он прибыл в острог с год передо мною вместе с двумя другими из
своих товарищей - одним стариком, все время острожной жизни денно и нощно
молившимся богу (за что уважали его арестанты) и умершим при мне, и с
другим, еще очень молодым человеком, свежим, румяным, сильным, смелым,
который дорогою нес устававшего с пол-этапа Б., что продолжалось семьсот
верст сряду. Нужно было видеть их дружбу между собою. Б. был человек с
прекрасным о