омневается, что он оправдан судом своей
родной среды, своего же простонародья, которое никогда, он опять-таки знает
это, его окончательно не осудит, а бо'льшею частию и совсем оправдает, лишь
бы грех его был не против своих, против братьев, против своего же родного
простонародья. Совесть его спокойна, а совестью он и силен и не смущается
нравственно, а это главное. Он как бы чувствует, что есть на что опереться,
и потому ненавидит, а принимает случившееся с ним за факт неминуемый,
который не им начался, не им и кончится и долго-долго еще будет
продолжаться среди раз поставленной, пассивной, но упорной борьбы. Какой
солдат ненавидит лично турку, когда с ним воюет; а ведь турка же режет его,
колет, стреляет в него. Впрочем, не все рассказы были уж совершенно
хладнокровны и равнодушны. Про поручика Жеребятникова, например,
рассказывали даже с некоторым оттенком негодования, впрочем не очень
большого. С этим поручиком Жеребятниковым я познакомился еще в первое время
моего лежания в больнице, разумеется из арестантских рассказов. Потом
как-то я увидел его и в натуре, когда он стоял у нас в карауле. Это был
человек лет под тридцать, росту высокого, толстый, жирный, с румяными,
заплывшими жиром щеками, с белыми зубами и с ноздревским раскатистым
смехом. По лицу его было видно, что это самый незадумывающийся человек в
мире. Он до старости любил сечь и наказывать палками, когда, бывало,
назначали его экзекутором. Спешу присовокупить, что на поручика
Жеребятникова я уж и тогда смотрел как на урода между своими же, да так
смотрели на него и сами арестанты. Были и кроме него исполнители, в старину
разумеется, в ту недавнюю старину, о которой "свежо предание, а верится с
трудом", любившие исполнить свое дело рачительно и с усердием. Но бо'льшею
частию это происходило наивно и без особого увлечения. Поручик же был
чем-то вроде утонченнейшего гастронома в исполнительном деле. Он любил, он
страстно любил исполнительное искусство, и любил единственно для искусства.
Он наслаждался им и, как истаскавшийся в наслаждениях, полинявший патриций
времен Римской империи, изобретал себе разные утонченности, разные
противуестественности, чтоб сколько-нибудь расшевелить и приятно пощекотать
свою заплывшую жиром душу. Вот выводят арестанта к наказанию; Жеребятников
экзекутором; один взгляд на длинный выстроенный ряд людей с толстыми
палками уже вдохновляет его. Он самодовольно обходит ряды и подтверждает
усиленно, чтобы каждый исполнял свое дело рачительно, совестливо, не то...
Но уж солдатики знали, что значит это не то. Но вот приводят самого
преступника, и если он еще до сих пор был не знаком с Жеребятниковым, если
не слыхал еще про него всей подноготной, то вот какую, например, штуку тот
с ним выкидывал. (Разумеется, это одна из сотни штучек; поручик был
неистощим в изобретениях). Всякий арестант в ту минуту, когда его обнажают,
а руки привязывают к прикладам ружей, на которых таким образом тянут его
потом унтер-офицеры через всю зеленую улицу, - всякий арестант, следуя
общему обычаю, всегда начинает в эту минуту слезливым, жалобным голосом
молить экзекутора, чтобы наказывал послабее и не усугублял наказание
излишнею строгостию: "Ваше благородие, - кричит несчастный, - помилуйте,
будьте отец родной, заставьте за себя век бога молить, не погубите,
помилосердствуйте!" Жеребятников только, бывало, того и ждет; тотчас
остановит дело и тоже с чувствительным видом начинает разговор с
арестантом:
- Друг ты мой, -
родной среды, своего же простонародья, которое никогда, он опять-таки знает
это, его окончательно не осудит, а бо'льшею частию и совсем оправдает, лишь
бы грех его был не против своих, против братьев, против своего же родного
простонародья. Совесть его спокойна, а совестью он и силен и не смущается
нравственно, а это главное. Он как бы чувствует, что есть на что опереться,
и потому ненавидит, а принимает случившееся с ним за факт неминуемый,
который не им начался, не им и кончится и долго-долго еще будет
продолжаться среди раз поставленной, пассивной, но упорной борьбы. Какой
солдат ненавидит лично турку, когда с ним воюет; а ведь турка же режет его,
колет, стреляет в него. Впрочем, не все рассказы были уж совершенно
хладнокровны и равнодушны. Про поручика Жеребятникова, например,
рассказывали даже с некоторым оттенком негодования, впрочем не очень
большого. С этим поручиком Жеребятниковым я познакомился еще в первое время
моего лежания в больнице, разумеется из арестантских рассказов. Потом
как-то я увидел его и в натуре, когда он стоял у нас в карауле. Это был
человек лет под тридцать, росту высокого, толстый, жирный, с румяными,
заплывшими жиром щеками, с белыми зубами и с ноздревским раскатистым
смехом. По лицу его было видно, что это самый незадумывающийся человек в
мире. Он до старости любил сечь и наказывать палками, когда, бывало,
назначали его экзекутором. Спешу присовокупить, что на поручика
Жеребятникова я уж и тогда смотрел как на урода между своими же, да так
смотрели на него и сами арестанты. Были и кроме него исполнители, в старину
разумеется, в ту недавнюю старину, о которой "свежо предание, а верится с
трудом", любившие исполнить свое дело рачительно и с усердием. Но бо'льшею
частию это происходило наивно и без особого увлечения. Поручик же был
чем-то вроде утонченнейшего гастронома в исполнительном деле. Он любил, он
страстно любил исполнительное искусство, и любил единственно для искусства.
Он наслаждался им и, как истаскавшийся в наслаждениях, полинявший патриций
времен Римской империи, изобретал себе разные утонченности, разные
противуестественности, чтоб сколько-нибудь расшевелить и приятно пощекотать
свою заплывшую жиром душу. Вот выводят арестанта к наказанию; Жеребятников
экзекутором; один взгляд на длинный выстроенный ряд людей с толстыми
палками уже вдохновляет его. Он самодовольно обходит ряды и подтверждает
усиленно, чтобы каждый исполнял свое дело рачительно, совестливо, не то...
Но уж солдатики знали, что значит это не то. Но вот приводят самого
преступника, и если он еще до сих пор был не знаком с Жеребятниковым, если
не слыхал еще про него всей подноготной, то вот какую, например, штуку тот
с ним выкидывал. (Разумеется, это одна из сотни штучек; поручик был
неистощим в изобретениях). Всякий арестант в ту минуту, когда его обнажают,
а руки привязывают к прикладам ружей, на которых таким образом тянут его
потом унтер-офицеры через всю зеленую улицу, - всякий арестант, следуя
общему обычаю, всегда начинает в эту минуту слезливым, жалобным голосом
молить экзекутора, чтобы наказывал послабее и не усугублял наказание
излишнею строгостию: "Ваше благородие, - кричит несчастный, - помилуйте,
будьте отец родной, заставьте за себя век бога молить, не погубите,
помилосердствуйте!" Жеребятников только, бывало, того и ждет; тотчас
остановит дело и тоже с чувствительным видом начинает разговор с
арестантом:
- Друг ты мой, -