м.
Впрочем, у него было немного штук: фантазии художественной не хватало. По
правде, была всего-то одна штучка, одна-единственная, с которой он чуть не
целый год у нас пробавлялся; но, может быть, она именно и мила-то была тем,
что была единственная. Наивности в этом было много. Приведут, например,
виноватого арестанта. Смекалов сам выйдет к наказанию, выйдет с усмешкою, с
шуткою, об чем-нибудь тут же расспросит виноватого, об чем-нибудь
постороннем, о его личных, домашних, арестантских делах, и вовсе не с
какою-нибудь целью, не с заигрыванием каким-нибудь, а так просто - потому
что ему действительно знать хочется об этих делах. Принесут розги, а
Смекалову стул; он сядет на него, трубку даже закурит. Длинная у него такая
трубка была. Арестант начинает молить... "Нет уж, брат, ложись, чего уж
тут..." - скажет Смекалов; арестант вздохнет и ляжет. "Ну-тка, любезный,
умеешь вот такой-то стих наизусть?" - "Как не знать, ваше благородие, мы
крещеные, сыздетства учились". - "Ну, так читай". И уж арестант знает, что
читать, и знает заранее, что будет при этом чтении, потому что эта штука
раз тридцать уже и прежде с другими повторялась. Да и сам Смекалов знает,
что арестант это знает; знает, что даже и солдаты, которые стоят с
поднятыми розгами над лежащей жертвой, об этой самой штуке тоже давно уж
наслышаны, и все-таки он повторяет ее опять, - так она ему раз навсегда
понравилась, может быть именно потому, что он ее сам сочинил, из
литературного самолюбия. Арестант начинает читать, люди с розгами ждут, а
Смекалов даже принагнется с места, руку подымет, трубку перестанет курить,
ждет известного словца. После первой строчки известных стихов арестант
доходит наконец до слова "на небеси". Того только и надо. "Стой! - кричит
воспламененный поручик и мигом с вдохновенным жестом, обращаясь к человеку,
поднявшему розгу, кричит: - А ты ему поднеси!"
И заливается хохотом. Стоящие кругом солдаты тоже ухмыляются:
ухмыляется секущий, чуть не ухмыляется даже секомый, несмотря на то что
розга по команде "поднеси" свистит уже в воздухе, чтоб через один миг как
бритвой резнуть по его виноватому телу. И радуется Смекалов, радуется
именно тому, что вот как же это он так хорошо придумал - и сам сочинил: "на
небеси" и "поднеси" - и кстати, и в рифму выходит. И Смекалов уходит от
наказания совершенно довольный собой, да и высеченный тоже уходит чуть не
довольный собой и Смекаловым. И, смотришь, через полчаса уж рассказывает в
остроге, как и теперь, в тридцать первый раз, была повторена уже тридцать
раз прежде всего повторенная шутка. "Одно слово, душа человек! Забавник!"
Даже подчас какой-то маниловщиной отзывались воспоминания о добрейшем
поручике.
- Бывало, идешь этта, братцы, - рассказывает какой-нибудь арестантик,
и все лицо его улыбается от воспоминания, - идешь, а он уж сидит себе под
окошком в халатике, чай пьет, трубочку покуривает. Снимешь шапку. - Куда,
Аксенов, идешь?
- Да на работу, Михаил Васильич, перво-наперво в мастерскую надоть, -
засмеется себе... То есть душа человек! Одно слово душа!
- И не нажить такого! - прибавляет кто-нибудь из слушателей.
III
ПРОДОЛЖЕНИЕ7
Я заговорил теперь о наказаниях, равно как и об разных исполнителях
этих интересных обязанностей, собственно потому, что, переселясь в
госпиталь, подучил только тогда и первое наглядное понятие обо всех этих
делах. До тех пор я зн
Впрочем, у него было немного штук: фантазии художественной не хватало. По
правде, была всего-то одна штучка, одна-единственная, с которой он чуть не
целый год у нас пробавлялся; но, может быть, она именно и мила-то была тем,
что была единственная. Наивности в этом было много. Приведут, например,
виноватого арестанта. Смекалов сам выйдет к наказанию, выйдет с усмешкою, с
шуткою, об чем-нибудь тут же расспросит виноватого, об чем-нибудь
постороннем, о его личных, домашних, арестантских делах, и вовсе не с
какою-нибудь целью, не с заигрыванием каким-нибудь, а так просто - потому
что ему действительно знать хочется об этих делах. Принесут розги, а
Смекалову стул; он сядет на него, трубку даже закурит. Длинная у него такая
трубка была. Арестант начинает молить... "Нет уж, брат, ложись, чего уж
тут..." - скажет Смекалов; арестант вздохнет и ляжет. "Ну-тка, любезный,
умеешь вот такой-то стих наизусть?" - "Как не знать, ваше благородие, мы
крещеные, сыздетства учились". - "Ну, так читай". И уж арестант знает, что
читать, и знает заранее, что будет при этом чтении, потому что эта штука
раз тридцать уже и прежде с другими повторялась. Да и сам Смекалов знает,
что арестант это знает; знает, что даже и солдаты, которые стоят с
поднятыми розгами над лежащей жертвой, об этой самой штуке тоже давно уж
наслышаны, и все-таки он повторяет ее опять, - так она ему раз навсегда
понравилась, может быть именно потому, что он ее сам сочинил, из
литературного самолюбия. Арестант начинает читать, люди с розгами ждут, а
Смекалов даже принагнется с места, руку подымет, трубку перестанет курить,
ждет известного словца. После первой строчки известных стихов арестант
доходит наконец до слова "на небеси". Того только и надо. "Стой! - кричит
воспламененный поручик и мигом с вдохновенным жестом, обращаясь к человеку,
поднявшему розгу, кричит: - А ты ему поднеси!"
И заливается хохотом. Стоящие кругом солдаты тоже ухмыляются:
ухмыляется секущий, чуть не ухмыляется даже секомый, несмотря на то что
розга по команде "поднеси" свистит уже в воздухе, чтоб через один миг как
бритвой резнуть по его виноватому телу. И радуется Смекалов, радуется
именно тому, что вот как же это он так хорошо придумал - и сам сочинил: "на
небеси" и "поднеси" - и кстати, и в рифму выходит. И Смекалов уходит от
наказания совершенно довольный собой, да и высеченный тоже уходит чуть не
довольный собой и Смекаловым. И, смотришь, через полчаса уж рассказывает в
остроге, как и теперь, в тридцать первый раз, была повторена уже тридцать
раз прежде всего повторенная шутка. "Одно слово, душа человек! Забавник!"
Даже подчас какой-то маниловщиной отзывались воспоминания о добрейшем
поручике.
- Бывало, идешь этта, братцы, - рассказывает какой-нибудь арестантик,
и все лицо его улыбается от воспоминания, - идешь, а он уж сидит себе под
окошком в халатике, чай пьет, трубочку покуривает. Снимешь шапку. - Куда,
Аксенов, идешь?
- Да на работу, Михаил Васильич, перво-наперво в мастерскую надоть, -
засмеется себе... То есть душа человек! Одно слово душа!
- И не нажить такого! - прибавляет кто-нибудь из слушателей.
III
ПРОДОЛЖЕНИЕ7
Я заговорил теперь о наказаниях, равно как и об разных исполнителях
этих интересных обязанностей, собственно потому, что, переселясь в
госпиталь, подучил только тогда и первое наглядное понятие обо всех этих
делах. До тех пор я зн