ажила его шея, он отправился на абвахту, чтоб назавтра же выйти опять на
тысячу палок.
----
5 Буквально: "катаральная лихорадка" (лат.).
6 здоров (лат.).
Конечно, тяжела минута перед наказанием, тяжела до того, что, может
быть, я грешу, называя этот страх малодушием и трусостию. Стало быть,
тяжело, когда подвергаются двойному, тройному наказанию, только бы не
сейчас оно исполнилось. Я упоминал, впрочем, и о таких, которые сами
просились скорее на выписку еще с не зажившей от первых палок спиной, чтоб
выходить остальные удары и окончательно выйти из-под суда; а содержание под
судом, на абвахте, конечно, для всех несравненно хуже каторги. Но, кроме
разницы темпераментов, большую роль играет в решимости и бесстрашии
некоторых закоренелая привычка к ударам и к наказанию. Многократно битый
как-то укрепляется духом и спиной и смотрит, наконец, на наказание
скептически, почти как на малое неудобство, и уже не боится его. Говоря
вообще, это верно. Один наш арестантик, из особого отделения, крещеный
калмык Александр или Александра, как звали его у нас, странный малый,
плутоватый, бесстрашный и в то же время очень добродушный, рассказывал мне,
как он выходил свои четыре тысячи, рассказывал смеясь и шутя, но тут же
клялся пресерьезно, что если б с детства, с самого нежного, первого своего
детства, он не вырос под плетью, от которой буквально всю жизнь его в своей
орде не сходили рубцы с его спины, то он бы ни за что не вынес этих четырех
тысяч. Рассказывая, он как будто благословлял это воспитание под плетью.
"Меня за все били, Александр Петрович, - говорил он мне раз, сидя на моей
койке, под вечер, перед огнями, - за все про все, за что ни попало, били
лет пятнадцать сряду, с самого того дня, как себя помнить начал, каждый
день по нескольку раз; не бил, кто не хотел; так что я под конец уж совсем
привык". Как он попал в солдаты, не знаю; не помню; впрочем, может, он и
рассказывал; это был всегдашний бегун и бродяга. Только помню его рассказ о
том, как он ужасно струсил, когда его приговорили к четырем тысячам за
убийство начальника. "Я знал, что меня будут наказывать строго и что,
может, из-под палок не выпустят, и хоть я и привык к плетям, да ведь четыре
тысячи палок - шутка! да еще все начальство озлилось! Знал я, наверно знал,
что не пройдет даром, не выхожу; не выпустят из-под палок. Я сначала
попробовал было окреститься, думаю, авось простят, и хоть мне свои же тогда
говорили, что ничего из этого не выйдет, не простят, да думаю: все-таки
попробую, все-таки им жальче будет крещеного-то. Меня и в самом деле
окрестили и при святом крещении нарекли Александром; ну, а палки все-таки
палками остались; хоть бы одну простили; даже обидно мне стало. Я и думаю
про себя: постой же, я вас всех и взаправду надую. И ведь что вы думаете,
Александр Петрович, надул! Я ужасно умел хорошо мертвым представляться, то
есть не то чтобы совсем мертвым, а вот-вот сейчас душа вон из тела уйдет.
Повели меня; ведут одну тысячу: жжет, кричу; ведут другую, ну, думаю, конец
мой идет, из ума совсем вышибли, ноги подламываются, я грох об землю: глаза
у меня стали мертвые, лицо синее, дыхания нет, у рта пена. Подошел лекарь:
сейчас, говорит, умрет. Понесли меня в госпиталь, а я тотчас ожил. Так меня
еще два раза потом выводили, и уж злились они, очень на меня злились, а я
их еще два раза надувал; третью тысячу только одну прошел, обмер, а как
пошел четвертую, так каждый удар, как ножом по сердцу, проходил, каж
тысячу палок.
----
5 Буквально: "катаральная лихорадка" (лат.).
6 здоров (лат.).
Конечно, тяжела минута перед наказанием, тяжела до того, что, может
быть, я грешу, называя этот страх малодушием и трусостию. Стало быть,
тяжело, когда подвергаются двойному, тройному наказанию, только бы не
сейчас оно исполнилось. Я упоминал, впрочем, и о таких, которые сами
просились скорее на выписку еще с не зажившей от первых палок спиной, чтоб
выходить остальные удары и окончательно выйти из-под суда; а содержание под
судом, на абвахте, конечно, для всех несравненно хуже каторги. Но, кроме
разницы темпераментов, большую роль играет в решимости и бесстрашии
некоторых закоренелая привычка к ударам и к наказанию. Многократно битый
как-то укрепляется духом и спиной и смотрит, наконец, на наказание
скептически, почти как на малое неудобство, и уже не боится его. Говоря
вообще, это верно. Один наш арестантик, из особого отделения, крещеный
калмык Александр или Александра, как звали его у нас, странный малый,
плутоватый, бесстрашный и в то же время очень добродушный, рассказывал мне,
как он выходил свои четыре тысячи, рассказывал смеясь и шутя, но тут же
клялся пресерьезно, что если б с детства, с самого нежного, первого своего
детства, он не вырос под плетью, от которой буквально всю жизнь его в своей
орде не сходили рубцы с его спины, то он бы ни за что не вынес этих четырех
тысяч. Рассказывая, он как будто благословлял это воспитание под плетью.
"Меня за все били, Александр Петрович, - говорил он мне раз, сидя на моей
койке, под вечер, перед огнями, - за все про все, за что ни попало, били
лет пятнадцать сряду, с самого того дня, как себя помнить начал, каждый
день по нескольку раз; не бил, кто не хотел; так что я под конец уж совсем
привык". Как он попал в солдаты, не знаю; не помню; впрочем, может, он и
рассказывал; это был всегдашний бегун и бродяга. Только помню его рассказ о
том, как он ужасно струсил, когда его приговорили к четырем тысячам за
убийство начальника. "Я знал, что меня будут наказывать строго и что,
может, из-под палок не выпустят, и хоть я и привык к плетям, да ведь четыре
тысячи палок - шутка! да еще все начальство озлилось! Знал я, наверно знал,
что не пройдет даром, не выхожу; не выпустят из-под палок. Я сначала
попробовал было окреститься, думаю, авось простят, и хоть мне свои же тогда
говорили, что ничего из этого не выйдет, не простят, да думаю: все-таки
попробую, все-таки им жальче будет крещеного-то. Меня и в самом деле
окрестили и при святом крещении нарекли Александром; ну, а палки все-таки
палками остались; хоть бы одну простили; даже обидно мне стало. Я и думаю
про себя: постой же, я вас всех и взаправду надую. И ведь что вы думаете,
Александр Петрович, надул! Я ужасно умел хорошо мертвым представляться, то
есть не то чтобы совсем мертвым, а вот-вот сейчас душа вон из тела уйдет.
Повели меня; ведут одну тысячу: жжет, кричу; ведут другую, ну, думаю, конец
мой идет, из ума совсем вышибли, ноги подламываются, я грох об землю: глаза
у меня стали мертвые, лицо синее, дыхания нет, у рта пена. Подошел лекарь:
сейчас, говорит, умрет. Понесли меня в госпиталь, а я тотчас ожил. Так меня
еще два раза потом выводили, и уж злились они, очень на меня злились, а я
их еще два раза надувал; третью тысячу только одну прошел, обмер, а как
пошел четвертую, так каждый удар, как ножом по сердцу, проходил, каж