говорит он, - да что же мне-то делать с тобой? Не я
наказую, закон!
- Ваше благородие, все в ваших руках, помилосердствуйте!
- А ты думаешь, мне не жалко тебя? Ты думаешь, мне в удовольствие
смотреть, как тебя будут быть? Ведь я тоже человек! Человек я аль нет,
по-твоему?
- Вестимо, ваше благородие, знамо дело; вы отцы, мы дети. Будьте отцом
родным! - кричит арестант, начиная уже надеяться.
- Да, друг ты мой, рассуди сам; ум-то ведь у тебя есть, чтоб
рассудить: ведь я и сам знаю, что по человечеству должен и на тебя,
грешника, смотреть снисходительно и милостиво.
- Сущую правду изволите, ваше благородие, говорить!
- Да, милостиво смотреть, как бы ты ни был грешен. Да ведь тут не я, а
закон! Подумай! Ведь я богу служу и отечеству; я ведь тяжкий грех возьму на
себя, если ослаблю закон, подумай об этом!
- Ваше благородие!
- Ну, да уж что! Уж так и быть, для тебя! Знаю, что грешу, но уж так и
быть... Помилую я тебя на этот раз, накажу легко. Ну, а что если я тем
самым тебе вред принесу? Я тебя вот теперь помилую, накажу легко, а ты
понадеешься, что и другой раз так же будет, да и опять преступление
сделаешь, что тогда? Ведь на моей же душе...
- Ваше благородие! Другу, недругу закажу! Вот как есть перед престолом
небесного создателя...
- Ну, да уж хорошо, хорошо! А поклянешься мне, что будешь себя впредь
хорошо вести?
- Да разрази меня господи, да чтоб мне на том свете...
- Не клянись, грешно. Я и слову твоему поверю, даешь слово?
- Ваше благородие!!!
- Ну, слушай же, милую я тебя только ради сиротских слез твоих; ты
сирота?
- Сирота, ваше благородие, как перст один, ни отца, ни матери...
- Ну, так ради сиротских слез твоих; но смотри же, в последний раз...
ведите его, - прибавляет он таким мягкосердным голосом, что арестант уж и
не знает, какими молитвами бога молить за такого милостивца. Но вот грозная
процессия тронулась, повели; загремел барабан, замахали первые палки...
"Катай его! - кричит во все свое горло Жеребятников. - Жги его! Лупи, лупи!
Обжигай! Еще ему, еще ему! Крепче сироту, крепче мошенника! Сажай его,
сажай!" И солдаты лупят со всего размаха, искры сыплются из глаз бедняка,
он начинает кричать, а Жеребятников бежит за ним по фрунту и хохочет,
хохочет, заливается, бока руками подпирает от смеха, распрямиться не может,
так что даже жалко его под конец станет, сердешного. И рад-то он, и
смешно-то ему, и только разве изредка перервется его звонкий, здоровый,
раскатистый смех, и слышится опять: "Лупи его, лупи! Обжигай его,
мошенника, обжигай сироту!.."
А вот еще какие он изобретал варьяции: выведут к наказанию; арестант
опять начинает молить. Жеребятников на этот раз не ломается, не
гримасничает, а пускается в откровенности:
- Видишь что, любезный, - говорит он, - накажу я тебя как следует,
потому ты и стоишь того. Но вот что я для тебя, пожалуй, сделаю: к
прикладам я тебя не привяжу. Один пойдешь, только по-новому: беги что есть
силы через весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит, да ведь дело-то
будет короче, как думаешь? Хочешь испробовать?
Арестант слушает с недоумением, с недоверчивостью и задумывается. "Что
ж, - думает он про себя, - а может, оно и вправду вольготнее будет; пробегу
что есть мочи, так мука впятеро короче будет, а может, и не всякая палка
ударит".
- Хорошо, ваше благородие, согласен.
- Ну, и я согласен, к
наказую, закон!
- Ваше благородие, все в ваших руках, помилосердствуйте!
- А ты думаешь, мне не жалко тебя? Ты думаешь, мне в удовольствие
смотреть, как тебя будут быть? Ведь я тоже человек! Человек я аль нет,
по-твоему?
- Вестимо, ваше благородие, знамо дело; вы отцы, мы дети. Будьте отцом
родным! - кричит арестант, начиная уже надеяться.
- Да, друг ты мой, рассуди сам; ум-то ведь у тебя есть, чтоб
рассудить: ведь я и сам знаю, что по человечеству должен и на тебя,
грешника, смотреть снисходительно и милостиво.
- Сущую правду изволите, ваше благородие, говорить!
- Да, милостиво смотреть, как бы ты ни был грешен. Да ведь тут не я, а
закон! Подумай! Ведь я богу служу и отечеству; я ведь тяжкий грех возьму на
себя, если ослаблю закон, подумай об этом!
- Ваше благородие!
- Ну, да уж что! Уж так и быть, для тебя! Знаю, что грешу, но уж так и
быть... Помилую я тебя на этот раз, накажу легко. Ну, а что если я тем
самым тебе вред принесу? Я тебя вот теперь помилую, накажу легко, а ты
понадеешься, что и другой раз так же будет, да и опять преступление
сделаешь, что тогда? Ведь на моей же душе...
- Ваше благородие! Другу, недругу закажу! Вот как есть перед престолом
небесного создателя...
- Ну, да уж хорошо, хорошо! А поклянешься мне, что будешь себя впредь
хорошо вести?
- Да разрази меня господи, да чтоб мне на том свете...
- Не клянись, грешно. Я и слову твоему поверю, даешь слово?
- Ваше благородие!!!
- Ну, слушай же, милую я тебя только ради сиротских слез твоих; ты
сирота?
- Сирота, ваше благородие, как перст один, ни отца, ни матери...
- Ну, так ради сиротских слез твоих; но смотри же, в последний раз...
ведите его, - прибавляет он таким мягкосердным голосом, что арестант уж и
не знает, какими молитвами бога молить за такого милостивца. Но вот грозная
процессия тронулась, повели; загремел барабан, замахали первые палки...
"Катай его! - кричит во все свое горло Жеребятников. - Жги его! Лупи, лупи!
Обжигай! Еще ему, еще ему! Крепче сироту, крепче мошенника! Сажай его,
сажай!" И солдаты лупят со всего размаха, искры сыплются из глаз бедняка,
он начинает кричать, а Жеребятников бежит за ним по фрунту и хохочет,
хохочет, заливается, бока руками подпирает от смеха, распрямиться не может,
так что даже жалко его под конец станет, сердешного. И рад-то он, и
смешно-то ему, и только разве изредка перервется его звонкий, здоровый,
раскатистый смех, и слышится опять: "Лупи его, лупи! Обжигай его,
мошенника, обжигай сироту!.."
А вот еще какие он изобретал варьяции: выведут к наказанию; арестант
опять начинает молить. Жеребятников на этот раз не ломается, не
гримасничает, а пускается в откровенности:
- Видишь что, любезный, - говорит он, - накажу я тебя как следует,
потому ты и стоишь того. Но вот что я для тебя, пожалуй, сделаю: к
прикладам я тебя не привяжу. Один пойдешь, только по-новому: беги что есть
силы через весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит, да ведь дело-то
будет короче, как думаешь? Хочешь испробовать?
Арестант слушает с недоумением, с недоверчивостью и задумывается. "Что
ж, - думает он про себя, - а может, оно и вправду вольготнее будет; пробегу
что есть мочи, так мука впятеро короче будет, а может, и не всякая палка
ударит".
- Хорошо, ваше благородие, согласен.
- Ну, и я согласен, к