же свидетельствовал каждого поодиночке, особенно
останавливался над трудными больными, всегда умел сказать им доброе,
ободрительное, часто даже задушевное слово и вообще производил хорошее
впечатление. Пришедших с "запасными колотьями" он никогда не отвергал и не
отсылал назад; но если больной сам упорствовал, то просто-запросто
выписывал его: "Ну что ж, брат, полежал довольно, отдохнул, ступай, надо
честь знать". Упорствовали обыкновенно или ленивые до работ, особенно в
рабочее, летнее время, или из подсудимых, ожидавших себе наказания. Помню,
с одним из таких употреблена была особенная строгость, жестокость даже,
чтоб склонить его к выписке. Пришел он с глазною болезнию: глаза красные,
жалуется на сильную колючую боль в глазах. Его стали лечить мушками,
пиявками, брызгами в глаза какой-то разъедающей жидкостью и проч., но
болезнь все-таки не проходила, глаза не очищались. Мало-помалу догадались
доктора, что болезнь притворная: воспаление постоянно небольшое, хуже не
делается, да и не вылечивается, все в одном положении, случай
подозрительный. Арестанты все давно уже знали, что он притворяется и людей
обманывает, хотя он сам и не признавался в этом. Это был молодой парень,
даже красивый собой, но производивший какое-то неприятное впечатление на
всех нас: скрытный, подозрительный, нахмуренный, ни с кем не говорит,
глядит исподлобья, от всех таится, точно всех подозревает. Я помню - иным
даже приходило в голову, чтоб он не сделал чего-нибудь. Он был солдат,
сильно проворовался, был уличен, и ему выходили тысяча палок и арестантские
роты. Чтоб отдалить минуту наказания, как я уже упоминал прежде, решаются
иногда подсудимые на страшные выходки: пырнет ножом накануне казни
кого-нибудь из начальства или своего же брата арестанта, его и судят
по-новому, и отдаляется наказание еще месяца на два, и цель его
достигается. Ему нужды нет до того, что его будут наказывать через два же
месяца вдвое, втрое суровее; только бы теперь-то отдалить грозную минуту
хоть на несколько дней, а там что бы ни было - до того бывает иногда силен
упадок духа в этих несчастных. У нас иные уже шептались промеж себя, чтоб
остерегаться его: пожалуй, зарежет кого-нибудь ночью. Впрочем, так только
говорили, а особенных предосторожностей никаких не брали даже те, у которых
койки приходились с ним рядом. Видели, впрочем, что он по ночам растирает
глаза известкой со штукатурки и чем-то еще другим, чтоб к утру они опять
стали красные. Наконец главный доктор погрозил ему заволокой. В упорной
глазной болезни, продолжающейся долго и когда уже все медицинские средства
бывают испытаны, чтоб спасти зрение, доктора решаются на сильное и
мучительное средство: ставят больному заволоку, точно лошади. Но бедняк и
тут не согласился выздороветь. Что за упрямый был это характер, или уж
слишком трусливый: ведь заволока была хоть и не так, как палки, но тоже
очень мучительна. Больному собирают сзади на шее кожу рукой, сколько можно
захватить, протыкают все захваченное тело ножом, отчего происходит широкая
и длинная рана по всему затылку, и продевают в эту рану холстинную тесемку,
довольно широкую, почти в палец; потом каждый день, в определенный час, эту
тесемку передергивают в ране, так что как будто вновь ее разрезают, чтоб
рана вечно гноилась и не заживала. Бедняк переносил, впрочем с ужасными
мучениями, и эту пытку упорно несколько дней и наконец только, согласился
выписаться. Глаза его в один день стали совершенно здоровые, и, как только
з
останавливался над трудными больными, всегда умел сказать им доброе,
ободрительное, часто даже задушевное слово и вообще производил хорошее
впечатление. Пришедших с "запасными колотьями" он никогда не отвергал и не
отсылал назад; но если больной сам упорствовал, то просто-запросто
выписывал его: "Ну что ж, брат, полежал довольно, отдохнул, ступай, надо
честь знать". Упорствовали обыкновенно или ленивые до работ, особенно в
рабочее, летнее время, или из подсудимых, ожидавших себе наказания. Помню,
с одним из таких употреблена была особенная строгость, жестокость даже,
чтоб склонить его к выписке. Пришел он с глазною болезнию: глаза красные,
жалуется на сильную колючую боль в глазах. Его стали лечить мушками,
пиявками, брызгами в глаза какой-то разъедающей жидкостью и проч., но
болезнь все-таки не проходила, глаза не очищались. Мало-помалу догадались
доктора, что болезнь притворная: воспаление постоянно небольшое, хуже не
делается, да и не вылечивается, все в одном положении, случай
подозрительный. Арестанты все давно уже знали, что он притворяется и людей
обманывает, хотя он сам и не признавался в этом. Это был молодой парень,
даже красивый собой, но производивший какое-то неприятное впечатление на
всех нас: скрытный, подозрительный, нахмуренный, ни с кем не говорит,
глядит исподлобья, от всех таится, точно всех подозревает. Я помню - иным
даже приходило в голову, чтоб он не сделал чего-нибудь. Он был солдат,
сильно проворовался, был уличен, и ему выходили тысяча палок и арестантские
роты. Чтоб отдалить минуту наказания, как я уже упоминал прежде, решаются
иногда подсудимые на страшные выходки: пырнет ножом накануне казни
кого-нибудь из начальства или своего же брата арестанта, его и судят
по-новому, и отдаляется наказание еще месяца на два, и цель его
достигается. Ему нужды нет до того, что его будут наказывать через два же
месяца вдвое, втрое суровее; только бы теперь-то отдалить грозную минуту
хоть на несколько дней, а там что бы ни было - до того бывает иногда силен
упадок духа в этих несчастных. У нас иные уже шептались промеж себя, чтоб
остерегаться его: пожалуй, зарежет кого-нибудь ночью. Впрочем, так только
говорили, а особенных предосторожностей никаких не брали даже те, у которых
койки приходились с ним рядом. Видели, впрочем, что он по ночам растирает
глаза известкой со штукатурки и чем-то еще другим, чтоб к утру они опять
стали красные. Наконец главный доктор погрозил ему заволокой. В упорной
глазной болезни, продолжающейся долго и когда уже все медицинские средства
бывают испытаны, чтоб спасти зрение, доктора решаются на сильное и
мучительное средство: ставят больному заволоку, точно лошади. Но бедняк и
тут не согласился выздороветь. Что за упрямый был это характер, или уж
слишком трусливый: ведь заволока была хоть и не так, как палки, но тоже
очень мучительна. Больному собирают сзади на шее кожу рукой, сколько можно
захватить, протыкают все захваченное тело ножом, отчего происходит широкая
и длинная рана по всему затылку, и продевают в эту рану холстинную тесемку,
довольно широкую, почти в палец; потом каждый день, в определенный час, эту
тесемку передергивают в ране, так что как будто вновь ее разрезают, чтоб
рана вечно гноилась и не заживала. Бедняк переносил, впрочем с ужасными
мучениями, и эту пытку упорно несколько дней и наконец только, согласился
выписаться. Глаза его в один день стали совершенно здоровые, и, как только
з