Подойдя на шаг к мертвецу, он остановился как вкопанный, точно оробел.
Совершенно обнаженный, иссохший труп, в одних кандалах, поразил его, и он
вдруг отстегнул чешую, снял каску, чего вовсе не требовалось, и широко
перекрестился. Это было суровое, седое, служилое лицо. Помню, в это же
самое мгновенье тут же стоял Чекунов, тоже седой старик. Все время он молча
и пристально смотрел в лицо унтер-офицера, прямо в упор, и с каким-то
странным вниманием вглядывался в каждый жест его. Но глаза их встретились,
и у Чекунова вдруг отчего-то дрогнула нижняя губа. Он как-то странно
скривил ее, оскалил зубы и быстро, точно нечаянно кивнув унтер-офицеру на
мертвеца, проговорил:
- Тоже ведь мать была! - и отошел прочь.
Помню, эти слова меня точно пронзили... И для чего он их проговорил, и
как пришли они ему в голову? Но вот труп стали поднимать, подняли вместе с
койкой; солома захрустела, кандалы звонко, среди всеобщей тишины, брякнули
об пол... Их подобрали. Тело понесли. Вдруг все громко заговорили. Слышно
было, как унтер-офицер, уже в коридоре, посылал кого-то за кузнецом.
Следовало расковать мертвеца...
Но я отступил от предмета...
II
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Доктора обходили палаты поутру; часу в одиннадцатом являлись они у нас
все вместе, сопровождая главного доктора, а прежде них, часа за полтора,
посещал палату наш ординатор. В то время у нас был ординатором один
молоденький лекарь, знающий дело, ласковый, приветливый, которого очень
любили арестанты и находили в нем только один недостаток: "слишком уж
смирен". В самом деле, он был как-то неразговорчив, даже как будто
конфузился нас, чуть не краснел, изменял порции чуть не по первой просьбе
больных и даже, кажется, готов был назначать им и лекарства по их же
просьбе. Впрочем, он был славный молодой человек. Надо признаться, много
лекарей на Руси пользуются любовью и уважением простого народа, и это,
сколько я заметил, совершенная правда. Знаю, что мои слова покажутся
парадоксом, особенно взяв в соображение всеобщее недоверие всего русского
простого народа к медицине и к заморским лекарствам. В самом деле,
простолюдин скорее несколько лет сряду, страдая самою тяжелою болезнию,
будет лечиться у знахарки или своими домашними, простонародными лекарствами
(которыми отнюдь не надо пренебрегать), чем пойдет к доктору или лежать в
госпитале. Но, кроме того, что тут есть одно чрезвычайно важное
обстоятельство, совершенно не относящееся к медицине, именно: всеобщее
недоверие всего простолюдья ко всему, что носит на себе печать
административного, форменного; кроме того, народ запуган и предубежден
против госпиталей разными страхами, россказнями, нередко нелепыми, но
иногда имеющими свое основание. Но, главное, его пугают немецкие порядки
госпиталя, чужие люди кругом во все продолжение болезни, строгости насчет
еды, рассказы о настойчивой суровости фельдшеров и лекарей, о взрезывании и
потрошении трупов и проч. К тому же, рассуждает народ, господа лечить
будут, потому что лекаря все-таки господа. Но при более близком знакомстве
с лекарями (хотя и не без исключений, но большею частию) все эти страхи
исчезают очень скоро, что, по моему мнению, прямо относится к чести
докторов наших, преимущественно молодых. Большая часть их умеют заслужить
уважение и даже любовь простонародья. По крайней мере я пишу о том, что сам
видел и испытал неоднократно и во многих местах, и не име