ю оснований
думать, чтоб в других местах слишком часто поступалось иначе. Конечно, в
некоторых уголках лекаря берут взятки, сильно пользуются от своих больниц,
почти пренебрегают больными, даже забывают совсем медицину. Это еще есть;
но я говорю про большинство или, лучше сказать, про тот дух, про то
направление, которое осуществляется теперь, в наши дни, в медицине. Те же,
отступники дела, волки в овечьем стаде, что бы ни представляли в свое
оправдание, как бы ни оправдывались, например хоть средой, которая заела и
их в свою очередь, всегда будут неправы, особенно если при этом потеряли и
человеколюбие. А человеколюбие, ласковость, братское сострадание к больному
иногда нужнее ему всех лекарств. Пора бы нам перестать апатически
жаловаться на среду, что она нас заела. Это, положим, правда, что она
многое в нас заедает, да не все же, и часто иной хитрый и понимающий дело
плут преловко прикрывает и оправдывает влиянием этой среды не одну свою
слабость, а нередко и просто подлость, особенно если умеет красно говорить
или писать. Впрочем, я опять отбился от темы; я хотел только сказать, что
простой народ недоверчив и враждебен более к администрации медицинской, а
не у лекарям. Узнав, каковы они на деле, он быстро теряет многие из своих
предубеждений. Прочая же обстановка наших лечебниц до сих пор во многом не
соответствует духу народа, до сих пор враждебна своими порядками привычками
нашего простолюдья и не в состоянии приобрести полного доверия и уважения
народного. Так мне по крайней мере кажется из некоторых моих собственных
впечатлений.
Наш ординатор обыкновенно останавливался перед каждым больным,
серьезно и чрезвычайно осматривал его и опрашивал, назначал лекарства,
порции. Иногда он и сам замечал, что больной ничем не болен; но так как
арестант пришел отдохнуть от работы или полежать на тюфяке, вместо голых
досок, и, наконец, все-таки в теплой комнате, а не в сырой кордегардии, где
в тесноте содержатся густые кучи бледных и испитых подсудимых (подсудимые у
нас почти всегда, на всей Руси, бледные и испитые - признак, что их
содержание и душевное состояние почти всегда тяжелее, чем у решоных), то
наш ординатор спокойно записывал им какую-нибудь febris catarhalis5 и
оставлял лежать иногда даже на неделю. Над этой febris catarhalis все
смеялись у нас. Знали очень хорошо, что это принятая у нас, по какому-то
обоюдному согласию между доктором и больным, формула для обозначения
притворной болезни; "запасные колотья", как переводили сами арестанты
febris catarhalis. Иногда больной злоупотреблял мягкосердием лекаря и
продолжал лежать до тех пор, пока его не выгоняли силой. Тогда нужно было
посмотреть на нашего ординатора: он как будто робел, как будто стыдился
прямо сказать больному, чтоб он выздоравливал и скорее бы просился на
выписку, хотя и имел полное право просто-запросто безо всяких разговоров и
умасливаний выписать его, написав ему в скорбном листе sanat est6. Он
сначала намекал ему, потом как бы упрашивал: "Не пора ли, дескать? ведь уж
ты почти здоров, в палате тесно"- и проч. и проч., до тех пор, пока
больному самому становилось совестно и он сам наконец просился на выписку.
Старший доктор хоть был и человеколюбивый и честный человек (его тоже очень
любили больные), но был несравненно суровее, решительнее ординатора, даже
при случае выказывал суровую строгость, и за это его у нас как-то особенно
уважали. Он являлся в сопровождении всех госпитальных лекарей, после
ординатора, то
думать, чтоб в других местах слишком часто поступалось иначе. Конечно, в
некоторых уголках лекаря берут взятки, сильно пользуются от своих больниц,
почти пренебрегают больными, даже забывают совсем медицину. Это еще есть;
но я говорю про большинство или, лучше сказать, про тот дух, про то
направление, которое осуществляется теперь, в наши дни, в медицине. Те же,
отступники дела, волки в овечьем стаде, что бы ни представляли в свое
оправдание, как бы ни оправдывались, например хоть средой, которая заела и
их в свою очередь, всегда будут неправы, особенно если при этом потеряли и
человеколюбие. А человеколюбие, ласковость, братское сострадание к больному
иногда нужнее ему всех лекарств. Пора бы нам перестать апатически
жаловаться на среду, что она нас заела. Это, положим, правда, что она
многое в нас заедает, да не все же, и часто иной хитрый и понимающий дело
плут преловко прикрывает и оправдывает влиянием этой среды не одну свою
слабость, а нередко и просто подлость, особенно если умеет красно говорить
или писать. Впрочем, я опять отбился от темы; я хотел только сказать, что
простой народ недоверчив и враждебен более к администрации медицинской, а
не у лекарям. Узнав, каковы они на деле, он быстро теряет многие из своих
предубеждений. Прочая же обстановка наших лечебниц до сих пор во многом не
соответствует духу народа, до сих пор враждебна своими порядками привычками
нашего простолюдья и не в состоянии приобрести полного доверия и уважения
народного. Так мне по крайней мере кажется из некоторых моих собственных
впечатлений.
Наш ординатор обыкновенно останавливался перед каждым больным,
серьезно и чрезвычайно осматривал его и опрашивал, назначал лекарства,
порции. Иногда он и сам замечал, что больной ничем не болен; но так как
арестант пришел отдохнуть от работы или полежать на тюфяке, вместо голых
досок, и, наконец, все-таки в теплой комнате, а не в сырой кордегардии, где
в тесноте содержатся густые кучи бледных и испитых подсудимых (подсудимые у
нас почти всегда, на всей Руси, бледные и испитые - признак, что их
содержание и душевное состояние почти всегда тяжелее, чем у решоных), то
наш ординатор спокойно записывал им какую-нибудь febris catarhalis5 и
оставлял лежать иногда даже на неделю. Над этой febris catarhalis все
смеялись у нас. Знали очень хорошо, что это принятая у нас, по какому-то
обоюдному согласию между доктором и больным, формула для обозначения
притворной болезни; "запасные колотья", как переводили сами арестанты
febris catarhalis. Иногда больной злоупотреблял мягкосердием лекаря и
продолжал лежать до тех пор, пока его не выгоняли силой. Тогда нужно было
посмотреть на нашего ординатора: он как будто робел, как будто стыдился
прямо сказать больному, чтоб он выздоравливал и скорее бы просился на
выписку, хотя и имел полное право просто-запросто безо всяких разговоров и
умасливаний выписать его, написав ему в скорбном листе sanat est6. Он
сначала намекал ему, потом как бы упрашивал: "Не пора ли, дескать? ведь уж
ты почти здоров, в палате тесно"- и проч. и проч., до тех пор, пока
больному самому становилось совестно и он сам наконец просился на выписку.
Старший доктор хоть был и человеколюбивый и честный человек (его тоже очень
любили больные), но был несравненно суровее, решительнее ординатора, даже
при случае выказывал суровую строгость, и за это его у нас как-то особенно
уважали. Он являлся в сопровождении всех госпитальных лекарей, после
ординатора, то