чатать в "Отечественных запис-
ках" такую поэму, какой и не бывало еще на свете. Думал в ней излить все
мои чувства, всю мою душу, так, что, где бы ты ни была, я все бы был с
тобой, беспрерывно бы напоминал о себе моими стихами, и самая лучшая
мечта моя была та, что ты задумаешься наконец и скажешь: "Нет! он не та-
кой дурной человек, как я думала!" Глупо, Зиночка, глупо, не правда ли?
- Нет, нет, Вася, нет! - говорила Зина.
Она припала к нему на грудь и целовала его руки.
- А как я ревновал тебя все это время! Мне кажется, я бы умер, если б
услышал о твоей свадьбе! Я подсылал к тебе, караулил, шпионил... вот она
все ходила (и он кивнул на мать). - Ведь ты не любила Мозглякова, не
правда ли, Зиночка? О ангел мой? Вспомнишь ли ты обо мне, когда я умру?
Знаю, что вспомнишь; но пройдут годы, сердце остынет, настанет холод,
зима на душе, и забудешь ты меня, Зиночка!..
- Нет, нет, никогда! Я не выйду и замуж!.. ты мой первый... всегдаш-
ний...
- Все умирает, Зиночка, все, даже и воспоминания!.. И благородные
чувства наши умирают. Вместо них наступает благоразумие. Что ж и роп-
тать! Пользуйся жизнию, Зина, живи долго, живи счастливо. Полюби и дру-
гого, коль полюбится, - не мертвеца же любить! Только вспомни обо мне,
хоть изредка; худого не вспоминай, прости худое; но ведь было же и в на-
шей любви хорошее, Зиночка! О золотые, невозвратные дни... Послушай, мой
ангел, я всегда любил вечерний, закатный час. Вспомни обо мне когда-ни-
будь в этот час! О нет, нет! Зачем умирать? О, как бы я хотел теперь
вновь ожить! Вспомни, друг мой, вспомни, вспомни то время! Тогда была
весна, солнце так ярко светило, цвели цветы, праздник был какой-то кру-
гом нас... А теперь! Посмотри, посмотри!
И бедный указал иссохшею рукою на замерзлое, тусклое окно. Потом
схватил руки Зины, прижал их к глазам своим и горько-горько зарыдал. Ры-
дания почти разрывали истерзанную грудь его.
И весь день страдал он, тосковал и плакал. Зина утешала его, как мог-
ла, но ее душа страдала до смерти. Она говорила, что не забудет его и
что никогда не полюбит так, как его любила. Он верил ей, улыбался, цело-
вал ее руки, но воспоминания о прошедшем только жгли, только терзали его
душу. Так прошел целый день. Между тем испуганная Марья Александровна
раз десять посылала к Зине, молила ее воротиться домой и не губить себя
окончательно в общем мнении. Наконец, когда уже стемнело, почти потеряв
голову от ужаса, она решилась сама идти к Зине. Вызвав дочь в другую
комнату, она, почти на коленях, умоляла ее "отстранить этот последний и
главный кинжал от ее сердца". Зина вышла к ней больная: голова ее горе-
ла. Она слушала и не понимала свою маменьку. Марья Александровна ушла
наконец в отчаянии, потому что Зина решилась ночевать в доме умирающего.
Целую ночь не отходила она от его постели. Но больному становилось все
хуже и хуже. Настал и еще день, но уже не было и надежды, что страдалец
переживет его. Старуха мать была как безумная, ходила, как будто ничего
не понимая, подавала сыну лекарства, которых он не хотел принимать. Аго-
ния его длилась долго. Он уже не мог говорить, и только бессвязные,
хриплые звуки вырывались из его груди. До самой последней минуты он все
смотрел на Зину, все искал ее глазами, и когда уже свет начал меркнуть в
его глазах, он все еще блуждающею, неверною рукою искал руку ее, чтоб
сжать ее в своей. Между тем
ках" такую поэму, какой и не бывало еще на свете. Думал в ней излить все
мои чувства, всю мою душу, так, что, где бы ты ни была, я все бы был с
тобой, беспрерывно бы напоминал о себе моими стихами, и самая лучшая
мечта моя была та, что ты задумаешься наконец и скажешь: "Нет! он не та-
кой дурной человек, как я думала!" Глупо, Зиночка, глупо, не правда ли?
- Нет, нет, Вася, нет! - говорила Зина.
Она припала к нему на грудь и целовала его руки.
- А как я ревновал тебя все это время! Мне кажется, я бы умер, если б
услышал о твоей свадьбе! Я подсылал к тебе, караулил, шпионил... вот она
все ходила (и он кивнул на мать). - Ведь ты не любила Мозглякова, не
правда ли, Зиночка? О ангел мой? Вспомнишь ли ты обо мне, когда я умру?
Знаю, что вспомнишь; но пройдут годы, сердце остынет, настанет холод,
зима на душе, и забудешь ты меня, Зиночка!..
- Нет, нет, никогда! Я не выйду и замуж!.. ты мой первый... всегдаш-
ний...
- Все умирает, Зиночка, все, даже и воспоминания!.. И благородные
чувства наши умирают. Вместо них наступает благоразумие. Что ж и роп-
тать! Пользуйся жизнию, Зина, живи долго, живи счастливо. Полюби и дру-
гого, коль полюбится, - не мертвеца же любить! Только вспомни обо мне,
хоть изредка; худого не вспоминай, прости худое; но ведь было же и в на-
шей любви хорошее, Зиночка! О золотые, невозвратные дни... Послушай, мой
ангел, я всегда любил вечерний, закатный час. Вспомни обо мне когда-ни-
будь в этот час! О нет, нет! Зачем умирать? О, как бы я хотел теперь
вновь ожить! Вспомни, друг мой, вспомни, вспомни то время! Тогда была
весна, солнце так ярко светило, цвели цветы, праздник был какой-то кру-
гом нас... А теперь! Посмотри, посмотри!
И бедный указал иссохшею рукою на замерзлое, тусклое окно. Потом
схватил руки Зины, прижал их к глазам своим и горько-горько зарыдал. Ры-
дания почти разрывали истерзанную грудь его.
И весь день страдал он, тосковал и плакал. Зина утешала его, как мог-
ла, но ее душа страдала до смерти. Она говорила, что не забудет его и
что никогда не полюбит так, как его любила. Он верил ей, улыбался, цело-
вал ее руки, но воспоминания о прошедшем только жгли, только терзали его
душу. Так прошел целый день. Между тем испуганная Марья Александровна
раз десять посылала к Зине, молила ее воротиться домой и не губить себя
окончательно в общем мнении. Наконец, когда уже стемнело, почти потеряв
голову от ужаса, она решилась сама идти к Зине. Вызвав дочь в другую
комнату, она, почти на коленях, умоляла ее "отстранить этот последний и
главный кинжал от ее сердца". Зина вышла к ней больная: голова ее горе-
ла. Она слушала и не понимала свою маменьку. Марья Александровна ушла
наконец в отчаянии, потому что Зина решилась ночевать в доме умирающего.
Целую ночь не отходила она от его постели. Но больному становилось все
хуже и хуже. Настал и еще день, но уже не было и надежды, что страдалец
переживет его. Старуха мать была как безумная, ходила, как будто ничего
не понимая, подавала сыну лекарства, которых он не хотел принимать. Аго-
ния его длилась долго. Он уже не мог говорить, и только бессвязные,
хриплые звуки вырывались из его груди. До самой последней минуты он все
смотрел на Зину, все искал ее глазами, и когда уже свет начал меркнуть в
его глазах, он все еще блуждающею, неверною рукою искал руку ее, чтоб
сжать ее в своей. Между тем