нимал тогда, чем ты жертвуешь, выходя за меня! Я не мог
даже того понять, что, выйдя за меня, ты, может быть, умерла бы с голо-
ду. Куда, и мысли не было! Я ведь думал только, что ты выходишь за меня,
за великого поэта (за будущего то есть), не хотел понимать тех причин,
которые ты выставляла, прося повременить свадьбой, мучил тебя, тиранил,
упрекал, презирал, и дошло наконец до угрозы моей тебе этой запиской. Я
даже и не подлец был в ту минуту. Я просто был дрянь человек! О, как ты
должна была презирать меня! Нет, хорошо, что я умираю! Хорошо, что ты за
меня не вышла! Ничего бы я не понял из твоего пожертвования, мучил бы
тебя, истерзал бы тебя за нашу бедность; прошли бы года, - куда! - может
быть, и возненавидел бы тебя, как помеху в жизни. А теперь лучше! Те-
перь, по крайней мере, горькие слезы мои очистили во мне сердце. Ах! Зи-
ночка! Люби меня хоть немножко, так, как прежде любила! Хоть в этот пос-
ледний час... Я ведь знаю, что я недостоин любви твоей, но... но... о
ангел ты мой!
Во всю эту речь Зина, рыдая сама, несколько раз его останавливала. Но
он не слушал ее; его мучило желание высказаться, и он продолжал гово-
рить, хотя с трудом, задыхаясь, хриплым, удушливым голосом.
- Не встретил бы ты меня, не полюбил бы меня, так остался бы жить! -
сказала Зина. - Ах, зачем, зачем мы сошлись вместе!
- Нет, друг мой, нет, не укоряй себя в том, что я умираю, - продолжал
больной. - Во всем я один виноват! Самолюбия-то сколько тут было! роман-
тизма! рассказывали ль тебе подробно мою глупую историю, Зина? Видишь
ли, был тут третьего года один арестант, подсудимый, злодей и душегубец;
но когда пришлось к наказанию, он оказался самым малодушным человеком.
Зная, что больного не выведут к наказанию, он достал вина, настоял в нем
табаку и выпил. С ним началась такая рвота с кровью и так долго продол-
жалась, что повредила ему легкие. Его перенесли в больницу, и через нес-
колько месяцев он умер в злой чахотке. Ну вот, ангел мой, я и вспомнил
про этого арестанта в тот самый день... ну, знаешь, после записки-то...
и решился так же погубить себя. Но как бы ты думала, почему я выбрал ча-
хотку? почему я не удавился, не утопился? побоялся скорой смерти? Может
быть, и так, - но все мне как-то мерещится, Зиночка, что и тут не обош-
лось без сладких романтических глупостей! Все-таки у меня была тогда
мысль: как это красиво будет, что вот я буду лежать на постели, умирая в
чахотке, а ты все будешь убиваться, страдать, что довела меня до чахот-
ки; сама придешь ко мне с повинною, упадешь предо мной на колени... Я
прощаю тебя, умирая на руках твоих... Глупо, Зиночка, глупо, не правда
ли?
- Не поминай об этом! - сказала Зина, - не говори этого! ты не та-
кой... будем лучше вспоминать о другом, о нашем хорошем, счастливом!
- Горько мне, друг мой, оттого и говорю. Полтора года я тебя не ви-
дал! Душу бы, кажется, перед тобой теперь выложил! Ведь все то время, с
тех пор, я был один-одинешенек, и, кажется, минуты не было, чтоб не ду-
мал я о тебе, ангел мой ненаглядный! И знаешь что, Зиночка? как мне хо-
телось что-нибудь сделать, как-нибудь так заслужить, чтоб заставить тебя
переменить обо мне твое мнение. До последнего времени я не верил, что я
умру; ведь меня не сейчас свалило, долго я ходил с больной грудью. И
сколько смешных у меня было предположений! мечтал я, например, сделаться
вдруг каким-нибудь величайшим поэтом, напе
даже того понять, что, выйдя за меня, ты, может быть, умерла бы с голо-
ду. Куда, и мысли не было! Я ведь думал только, что ты выходишь за меня,
за великого поэта (за будущего то есть), не хотел понимать тех причин,
которые ты выставляла, прося повременить свадьбой, мучил тебя, тиранил,
упрекал, презирал, и дошло наконец до угрозы моей тебе этой запиской. Я
даже и не подлец был в ту минуту. Я просто был дрянь человек! О, как ты
должна была презирать меня! Нет, хорошо, что я умираю! Хорошо, что ты за
меня не вышла! Ничего бы я не понял из твоего пожертвования, мучил бы
тебя, истерзал бы тебя за нашу бедность; прошли бы года, - куда! - может
быть, и возненавидел бы тебя, как помеху в жизни. А теперь лучше! Те-
перь, по крайней мере, горькие слезы мои очистили во мне сердце. Ах! Зи-
ночка! Люби меня хоть немножко, так, как прежде любила! Хоть в этот пос-
ледний час... Я ведь знаю, что я недостоин любви твоей, но... но... о
ангел ты мой!
Во всю эту речь Зина, рыдая сама, несколько раз его останавливала. Но
он не слушал ее; его мучило желание высказаться, и он продолжал гово-
рить, хотя с трудом, задыхаясь, хриплым, удушливым голосом.
- Не встретил бы ты меня, не полюбил бы меня, так остался бы жить! -
сказала Зина. - Ах, зачем, зачем мы сошлись вместе!
- Нет, друг мой, нет, не укоряй себя в том, что я умираю, - продолжал
больной. - Во всем я один виноват! Самолюбия-то сколько тут было! роман-
тизма! рассказывали ль тебе подробно мою глупую историю, Зина? Видишь
ли, был тут третьего года один арестант, подсудимый, злодей и душегубец;
но когда пришлось к наказанию, он оказался самым малодушным человеком.
Зная, что больного не выведут к наказанию, он достал вина, настоял в нем
табаку и выпил. С ним началась такая рвота с кровью и так долго продол-
жалась, что повредила ему легкие. Его перенесли в больницу, и через нес-
колько месяцев он умер в злой чахотке. Ну вот, ангел мой, я и вспомнил
про этого арестанта в тот самый день... ну, знаешь, после записки-то...
и решился так же погубить себя. Но как бы ты думала, почему я выбрал ча-
хотку? почему я не удавился, не утопился? побоялся скорой смерти? Может
быть, и так, - но все мне как-то мерещится, Зиночка, что и тут не обош-
лось без сладких романтических глупостей! Все-таки у меня была тогда
мысль: как это красиво будет, что вот я буду лежать на постели, умирая в
чахотке, а ты все будешь убиваться, страдать, что довела меня до чахот-
ки; сама придешь ко мне с повинною, упадешь предо мной на колени... Я
прощаю тебя, умирая на руках твоих... Глупо, Зиночка, глупо, не правда
ли?
- Не поминай об этом! - сказала Зина, - не говори этого! ты не та-
кой... будем лучше вспоминать о другом, о нашем хорошем, счастливом!
- Горько мне, друг мой, оттого и говорю. Полтора года я тебя не ви-
дал! Душу бы, кажется, перед тобой теперь выложил! Ведь все то время, с
тех пор, я был один-одинешенек, и, кажется, минуты не было, чтоб не ду-
мал я о тебе, ангел мой ненаглядный! И знаешь что, Зиночка? как мне хо-
телось что-нибудь сделать, как-нибудь так заслужить, чтоб заставить тебя
переменить обо мне твое мнение. До последнего времени я не верил, что я
умру; ведь меня не сейчас свалило, долго я ходил с больной грудью. И
сколько смешных у меня было предположений! мечтал я, например, сделаться
вдруг каким-нибудь величайшим поэтом, напе