вого лица, на которое страшно и жалко было
взглянуть, как на лицо всякого чахоточного или, вернее сказать, умираю-
щего. Его старуха мать, которая целый год, чуть не до последнего часу,
ждала воскресения своего Васеньки, увидала наконец, что он не жилец в
этом мире. Она стояла теперь над ним, убитая горем, сложив руки, без
слез, глядела на него и не нагляделась и все-таки не могла понять, хоть
и знала это, что чрез несколько дней ее ненаглядного Васю закроет мерз-
лая земля там, под сугробами снегу, на бедном кладбище. Но Васе не на
нее смотрел в эту минуту. Все лицо его, исхудалое и страдальческое, ды-
шало теперь блаженством. Он видел наконец перед собою ту, которая сни-
лась ему целые полтора года, и наяву и во сне, в продолжение долгих тя-
желых ночей его болезни. Он понял, что она простила его, явясь к нему
как ангел божий в предсмертный час. Она сжимала его руки, плакала над
ним, улыбалась ему, опять смотрела на него своими чудными глазами, и - и
все прежнее, невозвратное воскресло вновь в душе умирающего. Жизнь заго-
релась снова в его сердце и, казалось, оставляя его, хотела дать по-
чувствовать страдальцу, как тяжело расставаться с нею.
- Зина, - говорил он, - Зиночка! Не плачь надо мной, не тужи, не тос-
куй, не напоминай мне, что я скоро умру. Я буду смотреть на тебя, - вот
так, как теперь смотрю, - буду чувствовать, что наши души опять вместе,
что ты простила меня, буду опять целовать твои руки, как прежде, и умру,
может быть не приметив смерти! Похудела ты, Зиночка! Ангел ты мой, с ка-
кой добротой ты на меня смотришь! А помнишь, как ты прежде смеялась?
помнишь... Ах, Зина, я не прошу у тебя прощения, я и поминать не хочу о
том, что было, - потому, Зиночка, потому, что хоть ты, может быть, и
простила меня, но я сам никогда себе не прощу. Были долгие ночи, Зина,
бессонные, ужасные ночи, и в эти ночи, вот на этой самой кровати, я ле-
жал и думал, долго, много передумал, и давно уже решил, что мне лучше
умереть, ей-богу, лучше!.. Я не годился жить, Зиночка!
Зина плакала и безмолвно сжимала его руки, как будто хотела этим ос-
тановить его.
- Что ты плачешь, мой ангел? - продолжал больной. - О том, что я уми-
раю, об этом только? Но ведь все прочее давно уже умерло, давно схороне-
но! Ты умнее меня, ты чище сердцем и потому давно знаешь, что я дурной
человек. Разве ты можешь еще любить меня? И чего мне стоило перенесть
эту мысль, что ты знаешь, что я дурной и пустой человек! А самолюбия-то
сколько тут было, может быть и благородного... не знаю! Ах, друг мой,
вся моя жизнь была мечта. Я все мечтал, всегда мечтал, а не жил, гордил-
ся, толпу презирал, а чем я гордился перед людьми? и сам не знаю. Чисто-
той сердца, благородством чувств? Но ведь все это было в мечтах, Зина,
когда мы читали Шекспира, а как дошло до дела, я и выказал мою чистоту и
благородство чувств...
- Полно, - говорила Зина, - полно!.. все это не так, напрасно... ты
убиваешь себя!
- Что ты останавливаешь меня, Зина! Знаю, ты простила меня, и давно,
может быть, простила; но ты судила меня и поняла - кто я таков; вот
это-то меня и мучит. Недостоин я твоей любви, Зина! Ты и на деле была
честная и великодушная: ты пошла к матери и сказала, что выйдешь за меня
и ни за кого другого, и сдержала бы слово, потому что у тебя слово не
рознилось с делом. А, я! Когда дошло до дела... Знаешь ли, Зиночка, что
ведь я даже не по
взглянуть, как на лицо всякого чахоточного или, вернее сказать, умираю-
щего. Его старуха мать, которая целый год, чуть не до последнего часу,
ждала воскресения своего Васеньки, увидала наконец, что он не жилец в
этом мире. Она стояла теперь над ним, убитая горем, сложив руки, без
слез, глядела на него и не нагляделась и все-таки не могла понять, хоть
и знала это, что чрез несколько дней ее ненаглядного Васю закроет мерз-
лая земля там, под сугробами снегу, на бедном кладбище. Но Васе не на
нее смотрел в эту минуту. Все лицо его, исхудалое и страдальческое, ды-
шало теперь блаженством. Он видел наконец перед собою ту, которая сни-
лась ему целые полтора года, и наяву и во сне, в продолжение долгих тя-
желых ночей его болезни. Он понял, что она простила его, явясь к нему
как ангел божий в предсмертный час. Она сжимала его руки, плакала над
ним, улыбалась ему, опять смотрела на него своими чудными глазами, и - и
все прежнее, невозвратное воскресло вновь в душе умирающего. Жизнь заго-
релась снова в его сердце и, казалось, оставляя его, хотела дать по-
чувствовать страдальцу, как тяжело расставаться с нею.
- Зина, - говорил он, - Зиночка! Не плачь надо мной, не тужи, не тос-
куй, не напоминай мне, что я скоро умру. Я буду смотреть на тебя, - вот
так, как теперь смотрю, - буду чувствовать, что наши души опять вместе,
что ты простила меня, буду опять целовать твои руки, как прежде, и умру,
может быть не приметив смерти! Похудела ты, Зиночка! Ангел ты мой, с ка-
кой добротой ты на меня смотришь! А помнишь, как ты прежде смеялась?
помнишь... Ах, Зина, я не прошу у тебя прощения, я и поминать не хочу о
том, что было, - потому, Зиночка, потому, что хоть ты, может быть, и
простила меня, но я сам никогда себе не прощу. Были долгие ночи, Зина,
бессонные, ужасные ночи, и в эти ночи, вот на этой самой кровати, я ле-
жал и думал, долго, много передумал, и давно уже решил, что мне лучше
умереть, ей-богу, лучше!.. Я не годился жить, Зиночка!
Зина плакала и безмолвно сжимала его руки, как будто хотела этим ос-
тановить его.
- Что ты плачешь, мой ангел? - продолжал больной. - О том, что я уми-
раю, об этом только? Но ведь все прочее давно уже умерло, давно схороне-
но! Ты умнее меня, ты чище сердцем и потому давно знаешь, что я дурной
человек. Разве ты можешь еще любить меня? И чего мне стоило перенесть
эту мысль, что ты знаешь, что я дурной и пустой человек! А самолюбия-то
сколько тут было, может быть и благородного... не знаю! Ах, друг мой,
вся моя жизнь была мечта. Я все мечтал, всегда мечтал, а не жил, гордил-
ся, толпу презирал, а чем я гордился перед людьми? и сам не знаю. Чисто-
той сердца, благородством чувств? Но ведь все это было в мечтах, Зина,
когда мы читали Шекспира, а как дошло до дела, я и выказал мою чистоту и
благородство чувств...
- Полно, - говорила Зина, - полно!.. все это не так, напрасно... ты
убиваешь себя!
- Что ты останавливаешь меня, Зина! Знаю, ты простила меня, и давно,
может быть, простила; но ты судила меня и поняла - кто я таков; вот
это-то меня и мучит. Недостоин я твоей любви, Зина! Ты и на деле была
честная и великодушная: ты пошла к матери и сказала, что выйдешь за меня
и ни за кого другого, и сдержала бы слово, потому что у тебя слово не
рознилось с делом. А, я! Когда дошло до дела... Знаешь ли, Зиночка, что
ведь я даже не по