до слез, хо-
тя и половины не понимал из того, что сказала Зина.
- Но я женюсь на вас, ma belle enfant, если уж вы так хоти-те, - бор-
мотал он, - и это для меня будет боль-шая честь! Только уверяю вас, что
это был действи-тельно как будто бы сон... Ну, мало ли что я увижу во
сне? К чему же так бес-по-коиться? Я даже как будто ничего и не понял,
mon ami, - продолжал он, обращаясь к Мозглякову, - объясни мне хоть ты,
пожа-луй-ста...
- А вы, Павел Александрович, - подхватила Зина, тоже обращаясь к
Мозглякову, - вы, на которого я одно время решилась было смотреть как на
моего будущего мужа, вы, который теперь мне так жестоко отомстили, - не-
ужели и вы могли примкнуть к этим людям, чтоб растерзать и опозорить ме-
ня? И вы говорили, что любили меня! Но не мне читать вам нравоучения! Я
виновнее вас. Я оскорбила вас, потому что действительно манила вас обе-
щаниями и мои давешние доказательства были ложь и хитросплетения! Я вас
никогда не любила, и если решилась выйти за вас, то единственно, чтоб
хоть куда-нибудь уйти отсюда, из этого проклятого города, и избавиться
от всего этого смрада... Но, клянусь вам, выйдя за вас, я была бы вам
доброй и верной женой... Вы жестоко отмстили мне, и, если это льстит ва-
шей гордости...
- Зинаида Афанасьевна! - вскричал Мозгляков.
- Если до сих пор вы питаете ко мне ненависть...
- Зинаида Афанасьевна!!
- Если когда-нибудь, - продолжала Зина, давя в себе слезы, - если
когда-нибудь вы любили меня...
- Зинаида Афанасьевна!!!
- Зина, Зина! дочь моя! - вопила Марья Александровна.
- Я подлец, Зинаида Афанасьевна, я подлец и больше ничего! - скрепил
Мозгляков, и все пришло в ужаснейшее волнение. Поднялись крики удивле-
ния, негодования, но Мозгляков стоял как вкопанный, без мысли и без го-
лосу...
Для слабых и пустых характеров, привыкших к постоянной подчиненности
и решающихся наконец взбеситься и протестовать, одним словом, быть твер-
дыми и последовательными, всегда существует черта, - близкий предел их
твердости и последовательности. Протест их бывает вначале обыкновенно
самый энергический. Энергия их даже доходит до исступления. Они бросают-
ся на препятствия, как-то зажмурив глаза, и всегда почти не по силам бе-
рут себе ношу на плечи. Но, дойдя до известной точки, взбешенный человек
вдруг как будто сам себя испугается, останавливается, как ошеломленный,
с ужасным вопросом: "Что это такое я наделал?" Потом немедленно раскиса-
ет, хнычет, требует объяснений, становится на колени, просит прощения,
умоляет, чтоб все было по-старому, но только поскорее, как можно поско-
рее!.. Почти то же самое случилось теперь с Мозгляковым. Выйдя из себя,
взбесившись, накликав беду, которую он уже всю целиком приписывал теперь
одному себе; насытив свое негодование и самолюбие и себя же возненавидев
за это, он вдруг остановился, убитый совестью, перед неожиданной выход-
кой Зины. Последние слова ее добили его окончательно. Перескочить из од-
ной крайности в другую было делом одной минуты.
- Я - осел, Зинаида Афанасьевна! - вскричал он в порыве исступленного
раскаяния. - Нет! что осел? Осел еще ничего! Я несравненно хуже осла! Но
я вам докажу, Зинаида Афанасьевна, я вам докажу, что и осел может быть
благородным человеком!.. Дядюшка! я обманул вас! Я, я обманул вас! Вы не
спали; вы действительно, наяву, делали предложение, а я, я, подлец, из
мщения, что мне отказали,
тя и половины не понимал из того, что сказала Зина.
- Но я женюсь на вас, ma belle enfant, если уж вы так хоти-те, - бор-
мотал он, - и это для меня будет боль-шая честь! Только уверяю вас, что
это был действи-тельно как будто бы сон... Ну, мало ли что я увижу во
сне? К чему же так бес-по-коиться? Я даже как будто ничего и не понял,
mon ami, - продолжал он, обращаясь к Мозглякову, - объясни мне хоть ты,
пожа-луй-ста...
- А вы, Павел Александрович, - подхватила Зина, тоже обращаясь к
Мозглякову, - вы, на которого я одно время решилась было смотреть как на
моего будущего мужа, вы, который теперь мне так жестоко отомстили, - не-
ужели и вы могли примкнуть к этим людям, чтоб растерзать и опозорить ме-
ня? И вы говорили, что любили меня! Но не мне читать вам нравоучения! Я
виновнее вас. Я оскорбила вас, потому что действительно манила вас обе-
щаниями и мои давешние доказательства были ложь и хитросплетения! Я вас
никогда не любила, и если решилась выйти за вас, то единственно, чтоб
хоть куда-нибудь уйти отсюда, из этого проклятого города, и избавиться
от всего этого смрада... Но, клянусь вам, выйдя за вас, я была бы вам
доброй и верной женой... Вы жестоко отмстили мне, и, если это льстит ва-
шей гордости...
- Зинаида Афанасьевна! - вскричал Мозгляков.
- Если до сих пор вы питаете ко мне ненависть...
- Зинаида Афанасьевна!!
- Если когда-нибудь, - продолжала Зина, давя в себе слезы, - если
когда-нибудь вы любили меня...
- Зинаида Афанасьевна!!!
- Зина, Зина! дочь моя! - вопила Марья Александровна.
- Я подлец, Зинаида Афанасьевна, я подлец и больше ничего! - скрепил
Мозгляков, и все пришло в ужаснейшее волнение. Поднялись крики удивле-
ния, негодования, но Мозгляков стоял как вкопанный, без мысли и без го-
лосу...
Для слабых и пустых характеров, привыкших к постоянной подчиненности
и решающихся наконец взбеситься и протестовать, одним словом, быть твер-
дыми и последовательными, всегда существует черта, - близкий предел их
твердости и последовательности. Протест их бывает вначале обыкновенно
самый энергический. Энергия их даже доходит до исступления. Они бросают-
ся на препятствия, как-то зажмурив глаза, и всегда почти не по силам бе-
рут себе ношу на плечи. Но, дойдя до известной точки, взбешенный человек
вдруг как будто сам себя испугается, останавливается, как ошеломленный,
с ужасным вопросом: "Что это такое я наделал?" Потом немедленно раскиса-
ет, хнычет, требует объяснений, становится на колени, просит прощения,
умоляет, чтоб все было по-старому, но только поскорее, как можно поско-
рее!.. Почти то же самое случилось теперь с Мозгляковым. Выйдя из себя,
взбесившись, накликав беду, которую он уже всю целиком приписывал теперь
одному себе; насытив свое негодование и самолюбие и себя же возненавидев
за это, он вдруг остановился, убитый совестью, перед неожиданной выход-
кой Зины. Последние слова ее добили его окончательно. Перескочить из од-
ной крайности в другую было делом одной минуты.
- Я - осел, Зинаида Афанасьевна! - вскричал он в порыве исступленного
раскаяния. - Нет! что осел? Осел еще ничего! Я несравненно хуже осла! Но
я вам докажу, Зинаида Афанасьевна, я вам докажу, что и осел может быть
благородным человеком!.. Дядюшка! я обманул вас! Я, я обманул вас! Вы не
спали; вы действительно, наяву, делали предложение, а я, я, подлец, из
мщения, что мне отказали,