знаю и всегда питала к
нему непонятную симпатию, род любви, как будто что-то предчувствовала.
Будь же его другом, будь его дочерью, будь, пожалуй, хоть игрушкой его,
- если уж все говорить! - но согрей его сердце, и ты сделаешь это для
бога, для добродетели! Он смешон, - не смотри на это. Он получеловек, -
пожалей его; ты христианка! Принудь себя; такие подвиги нудятся. На наш
взгляд, тяжело перевязывать раны в больнице; отвратительно дышать зара-
женным лазаретным воздухом. Но есть ангелы божии, исполняющие это и бла-
гословляющие бога за свое назначение. Вот лекарство твоему оскорбленному
сердцу, занятие, подвиг - и ты залечишь раны свои. Где же тут эгоизм,
где тут подлость? Но ты мне не веришь! Ты, может быть, думаешь, что я
притворяюсь, говоря о долге, о подвигах. Ты не можешь понять, как я,
женщина светская, суетная, могу иметь сердце, чувства, правила? Что ж?
не верь, оскорбляй свою мать, но согласись, что слова ее разумны, спаси-
тельны. Вообрази, пожалуй, что говорю не я, а другой; закрой глаза,
обернись в угол, представь, что тебе говорит какой-нибудь невидимый го-
лос... Тебя, главное, смущает, что все это будет за деньги, как будто
это какая-нибудь продажа или купля? Так откажись, наконец, от денег, ес-
ли деньги так для тебя ненавистны! Оставь себе необходимое и все раздай
бедным. Помоги хоть, например, ему, этому несчастному, на смертном одре.
- Он не примет никакой помощи, - проговорила Зина тихо, как бы про
себя.
- Он не примет, но мать его примет, - отвечала торжествующая Марья
Александровна, - она примет тихонько от него. Ты продала же свои серьги,
теткин подарок, и помогла ей полгода назад; я это знаю. Я знаю, что ста-
руха стирает белье на людей, чтоб кормить своего несчастного сына.
- Ему скоро не нужна будет помощь!
- Знаю и это, на что ты намекаешь, - подхватила Марья Александровна,
и вдохновение, настоящее вдохновение осенило ее, - знаю, про что ты го-
воришь. Говорят, он в чахотке и скоро умрет. Но кто же это говорит? Я на
днях нарочно спрашивала о нем Каллиста Станиславича; я интересовалась о
нем, потому что у меня есть сердце, Зина. Каллист Станиславич отвечал
мне, что болезнь, конечно, опасна, но что он до сих пор уверен, что бед-
ный не в чахотке, а так только, довольно сильное грудное расстройство.
Спроси хоть сама. Он наверное говорил мне, что при других обстоя-
тельствах, особенно при изменении климата и впечатлений, больной мог бы
выздороветь. Он сказал мне, что в Испании, - и это я еще прежде слышала,
даже читала, - что в Испании есть какой-то необыкновенный остров, кажет-
ся Малага, - одним словом, похоже на какое-то вино, - где не только
грудные, но даже настоящие чахоточные совсем выздоравливали от одного
климата, и что туда нарочно ездят лечиться, разумеется, только одни
вельможи или даже, пожалуй, и купцы, но только очень богатые. Но уж одна
эта волшебная Альгамбра, эти мирты, эти лимоны, эти испанцы на своих му-
лах! - одно это произведет уже необыкновенное впечатление на натуру поэ-
тическую. Ты думаешь, что он не примет твоей помощи, твоих денег, для
этого путешествия? Так обмани его, если тебе жаль! Обман простителен для
спасения человеческой жизни. Обнадежь его, обещай ему, наконец, любовь
свою; скажи, что выйдешь за него замуж, когда овдовеешь. Все на свете
можно сказать благородным образом. Твоя мать не будет учить тебя небла-
городному, Зина; ты
нему непонятную симпатию, род любви, как будто что-то предчувствовала.
Будь же его другом, будь его дочерью, будь, пожалуй, хоть игрушкой его,
- если уж все говорить! - но согрей его сердце, и ты сделаешь это для
бога, для добродетели! Он смешон, - не смотри на это. Он получеловек, -
пожалей его; ты христианка! Принудь себя; такие подвиги нудятся. На наш
взгляд, тяжело перевязывать раны в больнице; отвратительно дышать зара-
женным лазаретным воздухом. Но есть ангелы божии, исполняющие это и бла-
гословляющие бога за свое назначение. Вот лекарство твоему оскорбленному
сердцу, занятие, подвиг - и ты залечишь раны свои. Где же тут эгоизм,
где тут подлость? Но ты мне не веришь! Ты, может быть, думаешь, что я
притворяюсь, говоря о долге, о подвигах. Ты не можешь понять, как я,
женщина светская, суетная, могу иметь сердце, чувства, правила? Что ж?
не верь, оскорбляй свою мать, но согласись, что слова ее разумны, спаси-
тельны. Вообрази, пожалуй, что говорю не я, а другой; закрой глаза,
обернись в угол, представь, что тебе говорит какой-нибудь невидимый го-
лос... Тебя, главное, смущает, что все это будет за деньги, как будто
это какая-нибудь продажа или купля? Так откажись, наконец, от денег, ес-
ли деньги так для тебя ненавистны! Оставь себе необходимое и все раздай
бедным. Помоги хоть, например, ему, этому несчастному, на смертном одре.
- Он не примет никакой помощи, - проговорила Зина тихо, как бы про
себя.
- Он не примет, но мать его примет, - отвечала торжествующая Марья
Александровна, - она примет тихонько от него. Ты продала же свои серьги,
теткин подарок, и помогла ей полгода назад; я это знаю. Я знаю, что ста-
руха стирает белье на людей, чтоб кормить своего несчастного сына.
- Ему скоро не нужна будет помощь!
- Знаю и это, на что ты намекаешь, - подхватила Марья Александровна,
и вдохновение, настоящее вдохновение осенило ее, - знаю, про что ты го-
воришь. Говорят, он в чахотке и скоро умрет. Но кто же это говорит? Я на
днях нарочно спрашивала о нем Каллиста Станиславича; я интересовалась о
нем, потому что у меня есть сердце, Зина. Каллист Станиславич отвечал
мне, что болезнь, конечно, опасна, но что он до сих пор уверен, что бед-
ный не в чахотке, а так только, довольно сильное грудное расстройство.
Спроси хоть сама. Он наверное говорил мне, что при других обстоя-
тельствах, особенно при изменении климата и впечатлений, больной мог бы
выздороветь. Он сказал мне, что в Испании, - и это я еще прежде слышала,
даже читала, - что в Испании есть какой-то необыкновенный остров, кажет-
ся Малага, - одним словом, похоже на какое-то вино, - где не только
грудные, но даже настоящие чахоточные совсем выздоравливали от одного
климата, и что туда нарочно ездят лечиться, разумеется, только одни
вельможи или даже, пожалуй, и купцы, но только очень богатые. Но уж одна
эта волшебная Альгамбра, эти мирты, эти лимоны, эти испанцы на своих му-
лах! - одно это произведет уже необыкновенное впечатление на натуру поэ-
тическую. Ты думаешь, что он не примет твоей помощи, твоих денег, для
этого путешествия? Так обмани его, если тебе жаль! Обман простителен для
спасения человеческой жизни. Обнадежь его, обещай ему, наконец, любовь
свою; скажи, что выйдешь за него замуж, когда овдовеешь. Все на свете
можно сказать благородным образом. Твоя мать не будет учить тебя небла-
городному, Зина; ты