ла твои чувства
и, каюсь, только теперь узнала всю силу твоей тоски. Можно ли обвинять
меня, друг мой, что я смотрела на эту привязанность как на романтизм,
навеянный этим проклятым Шекспиром, который как нарочно сует свой нос
везде, где его не спрашивают. Какая мать осудит меня за мой тогдашний
испуг, за принятые меры, за строгость суда моего? Но теперь, теперь, ви-
дя твои двухлетние страдания, я понимаю и ценю твои чувства. Поверь, что
я поняла тебя, может быть, гораздо лучше, чем ты сама себя понимаешь. Я
уверена, что ты любишь не его, этого неестественного мальчика, а золотые
мечты свои, свое потерянное счастье, свои возвышенные идеалы. Я сама лю-
била, и, может быть, сильнее, чем ты. Я сама страдала; у меня тоже были
свои возвышенные идеалы. И потому кто может обвинить меня теперь, и
прежде всего можешь ли ты обвинить меня за то, что я нахожу союз с кня-
зем самым спасительным, самым необходимым для тебя делом в теперешнем
твоем положении?
Зина с удивлением слушала всю эту длинную декламацию, отлично зная,
что маменька никогда не впадет в такой тон без причины. Но последнее,
неожиданное заключение совершенно изумило ее.
- Так неужели вы серьезно положили выдать меня за этого князя? -
вскричала она, с изумлением, чуть не с испугом смотря на мать свою. -
Стало быть, это уже не одни мечты, не проекты, а твердое ваше намерение?
Стало быть, я угадала? И... и... каким образом это замужество спасет ме-
ня и необходимо в настоящем моем положении? И... и... каким образом все
это вяжется с тем, что вы теперь наговорили, - со всей этой историей?..
Я решительно не понимаю вас, маменька!
- А я удивляюсь, mon ange, как можно не понимать всего этого! - воск-
лицает Марья Александровна, одушевляясь в свою очередь. - Во-первых, -
уж одно то, что ты переходишь в другое общество, в другой мир! Ты остав-
ляешь навсегда этот отвратительный городишка, полный для тебя ужасных
воспоминаний, где нет у тебя ни привета, ни друга, где оклеветали тебя,
где все эти сороки ненавидят тебя за твою красоту. Ты можешь даже ехать
этой же весной за границу, в Италию, в Швейцарию, в Испанию, Зина, в Ис-
панию, где Альгамбра, где Гвадалквивир, а не здешняя скверная речонка с
неприличным названием...
- Но, позвольте, маменька, вы говорите так, как будто я уже замужем
или по крайней мере князь сделал мне предложение?
- Не беспокойся об этом, мой ангел, я знаю, что я говорю. Но - поз-
воль мне продолжать. Я уже сказала первое, теперь второе: я понимаю, ди-
тя мое, с каким отвращением ты отдала бы руку этому Мозглякову...
- Я и без ваших слов знаю, что никогда не буду его женою! - отвечала
с горячностию Зина, и глаза ее засверкали.
- И если б ты знала, как я понимаю твое отвращение, друг мой! Ужасно
поклясться перед алтарем божиим в любви к тому, кого не можешь любить!
Ужасно принадлежать тому, кого даже не уважаешь! А он потребует твоей
любви; он для того и женится, я это знаю по взглядам его на тебя, когда
ты отвернешься. Каково ж притворяться! Я сама двадцать пять лет это ис-
пытываю. Твой отец погубил меня. Он, можно сказать, высосал всю мою мо-
лодость, и сколько раз ты видела слезы мои!..
- Папенька в деревне, не трогайте его, пожалуйста, - отвечала Зина.
- Знаю, ты всегдашняя его заступница. Ах, Зина! У меня все сердце за-
мирало, когда я, из расчета, желала твоего брака с Мозгляковым. А с кня-
зем тебе п
и, каюсь, только теперь узнала всю силу твоей тоски. Можно ли обвинять
меня, друг мой, что я смотрела на эту привязанность как на романтизм,
навеянный этим проклятым Шекспиром, который как нарочно сует свой нос
везде, где его не спрашивают. Какая мать осудит меня за мой тогдашний
испуг, за принятые меры, за строгость суда моего? Но теперь, теперь, ви-
дя твои двухлетние страдания, я понимаю и ценю твои чувства. Поверь, что
я поняла тебя, может быть, гораздо лучше, чем ты сама себя понимаешь. Я
уверена, что ты любишь не его, этого неестественного мальчика, а золотые
мечты свои, свое потерянное счастье, свои возвышенные идеалы. Я сама лю-
била, и, может быть, сильнее, чем ты. Я сама страдала; у меня тоже были
свои возвышенные идеалы. И потому кто может обвинить меня теперь, и
прежде всего можешь ли ты обвинить меня за то, что я нахожу союз с кня-
зем самым спасительным, самым необходимым для тебя делом в теперешнем
твоем положении?
Зина с удивлением слушала всю эту длинную декламацию, отлично зная,
что маменька никогда не впадет в такой тон без причины. Но последнее,
неожиданное заключение совершенно изумило ее.
- Так неужели вы серьезно положили выдать меня за этого князя? -
вскричала она, с изумлением, чуть не с испугом смотря на мать свою. -
Стало быть, это уже не одни мечты, не проекты, а твердое ваше намерение?
Стало быть, я угадала? И... и... каким образом это замужество спасет ме-
ня и необходимо в настоящем моем положении? И... и... каким образом все
это вяжется с тем, что вы теперь наговорили, - со всей этой историей?..
Я решительно не понимаю вас, маменька!
- А я удивляюсь, mon ange, как можно не понимать всего этого! - воск-
лицает Марья Александровна, одушевляясь в свою очередь. - Во-первых, -
уж одно то, что ты переходишь в другое общество, в другой мир! Ты остав-
ляешь навсегда этот отвратительный городишка, полный для тебя ужасных
воспоминаний, где нет у тебя ни привета, ни друга, где оклеветали тебя,
где все эти сороки ненавидят тебя за твою красоту. Ты можешь даже ехать
этой же весной за границу, в Италию, в Швейцарию, в Испанию, Зина, в Ис-
панию, где Альгамбра, где Гвадалквивир, а не здешняя скверная речонка с
неприличным названием...
- Но, позвольте, маменька, вы говорите так, как будто я уже замужем
или по крайней мере князь сделал мне предложение?
- Не беспокойся об этом, мой ангел, я знаю, что я говорю. Но - поз-
воль мне продолжать. Я уже сказала первое, теперь второе: я понимаю, ди-
тя мое, с каким отвращением ты отдала бы руку этому Мозглякову...
- Я и без ваших слов знаю, что никогда не буду его женою! - отвечала
с горячностию Зина, и глаза ее засверкали.
- И если б ты знала, как я понимаю твое отвращение, друг мой! Ужасно
поклясться перед алтарем божиим в любви к тому, кого не можешь любить!
Ужасно принадлежать тому, кого даже не уважаешь! А он потребует твоей
любви; он для того и женится, я это знаю по взглядам его на тебя, когда
ты отвернешься. Каково ж притворяться! Я сама двадцать пять лет это ис-
пытываю. Твой отец погубил меня. Он, можно сказать, высосал всю мою мо-
лодость, и сколько раз ты видела слезы мои!..
- Папенька в деревне, не трогайте его, пожалуйста, - отвечала Зина.
- Знаю, ты всегдашняя его заступница. Ах, Зина! У меня все сердце за-
мирало, когда я, из расчета, желала твоего брака с Мозгляковым. А с кня-
зем тебе п