месяц жалованья, кропатель дрянных стишонков, ко-
торые, из жалости, печатают в "Библиотеке для чтения", и умеющий только
толковать об этом проклятом Шекспире, - этот мальчик - твой муж, муж Зи-
наиды Москалевой! Но это достойно Флориана и его пастушков! Прости меня,
Зина, но одно уже воспоминание выводит меня из себя! Я отказала ему, но
никакая власть не может остановить тебя. Твой отец, разумеется, только
хлопал глазами и даже не понял, что я начала ему объяснять. Ты продолжа-
ешь с этим мальчиком сношения, даже свидания, но что всего ужаснее, ты
решаешься с ним переписываться. По городу начинают уже распространяться
слухи. Меня начинают колоть намеками; уже обрадовались, уже затрубили во
все рога, и вдруг все мои предсказания сбываются самым торжественным об-
разом. Вы за что-то ссоритесь; он оказывается самым недостойным тебя...
мальчишкой (я никак не могу назвать его человеком!) и грозит тебе расп-
ространить по городу твои письма. При этой угрозе, полная негодования,
ты выходишь из себя и даешь пощечину. Да, Зина, мне известно и это обс-
тоятельство! Мне все, все известно! Несчастный, в тот же день, показыва-
ет одно из твоих писем негодяю Заушину, и через час это письмо уже нахо-
дится у Натальи Дмитриевны, у смертельного врага моего. В тот же вечер
этот сумасшедший, в раскаянии, делает нелепую попытку чем-то отравить
себя. Одним словом, скандал выходит ужаснейший! Эта чумичка Настасья
прибегает ко мне испуганная, с страшным известием: уже целый час письмо
в руках у Натальи Дмитриевны; через два часа весь город будет знать о
твоем позоре! Я пересилила себя, я не упала в обморок, - но какими уда-
рами ты поразила мое сердце, Зина. Эта бесстыдная, этот изверг Настасья
требует двести рублей серебром и за это клянется достать обратно письмо.
Я сама, в легких башмаках, по снегу, бегу к жиду Бумштейну и закладываю
мой фермуар - память праведницы, моей матери! Через два часа письмо в
моих руках. Настасья украла его. Она взломала шкатулку, и - честь твоя
спасена, - доказательств нет! Но в какой тревоге ты заставила меня про-
жить тот ужасный день! На другой же день я заметила, в первый раз в жиз-
ни, несколько седых волос на голове моей. Зина! ты сама рассудила теперь
о поступке этого мальчика. Ты сама теперь соглашаешься, и, может быть, с
горькою улыбкою, что было бы верхом неблагоразумия доверить ему судьбу
свою. Но с тех пор ты терзаешься, ты мучишься, дитя мое; ты не можешь
забыть его или, лучше сказать, не его, - он всегда был недостоин тебя, -
а призрак своего прошедшего счастья. Этот несчастный теперь на смертном
одре; говорят, он в чахотке, а ты, - ангел доброты! - ты не хочешь при
жизни его выходить замуж, чтоб не растерзать его сердца, потому что он
до сих пор еще мучится ревностию, хотя я уверена, что он никогда не лю-
бил тебя настоящим, возвышенным образом! Я знаю, что, услышав про иска-
ния Мозглякова, он шпионил, подсылал, выспрашивал. Ты щадишь его, дитя
мое, я угадала тебя, и, бог видит, какими горькими слезами обливала я
подушку мою!..
- Да оставьте все это, маменька! - прерывает Зина в невыразимой тос-
ке. - Очень понадобилась тут ваша подушка, - прибавляет она с колкостию.
- Нельзя без декламаций да вывертов!
- Ты не веришь мне, Зина! Не смотри на меня враждебно, дитя мое! Я не
осушала глаз эти два года, но скрывала от тебя мои слезы, и, клянусь те-
бе, я во многом изменилась сама в это время! Я давно поня
торые, из жалости, печатают в "Библиотеке для чтения", и умеющий только
толковать об этом проклятом Шекспире, - этот мальчик - твой муж, муж Зи-
наиды Москалевой! Но это достойно Флориана и его пастушков! Прости меня,
Зина, но одно уже воспоминание выводит меня из себя! Я отказала ему, но
никакая власть не может остановить тебя. Твой отец, разумеется, только
хлопал глазами и даже не понял, что я начала ему объяснять. Ты продолжа-
ешь с этим мальчиком сношения, даже свидания, но что всего ужаснее, ты
решаешься с ним переписываться. По городу начинают уже распространяться
слухи. Меня начинают колоть намеками; уже обрадовались, уже затрубили во
все рога, и вдруг все мои предсказания сбываются самым торжественным об-
разом. Вы за что-то ссоритесь; он оказывается самым недостойным тебя...
мальчишкой (я никак не могу назвать его человеком!) и грозит тебе расп-
ространить по городу твои письма. При этой угрозе, полная негодования,
ты выходишь из себя и даешь пощечину. Да, Зина, мне известно и это обс-
тоятельство! Мне все, все известно! Несчастный, в тот же день, показыва-
ет одно из твоих писем негодяю Заушину, и через час это письмо уже нахо-
дится у Натальи Дмитриевны, у смертельного врага моего. В тот же вечер
этот сумасшедший, в раскаянии, делает нелепую попытку чем-то отравить
себя. Одним словом, скандал выходит ужаснейший! Эта чумичка Настасья
прибегает ко мне испуганная, с страшным известием: уже целый час письмо
в руках у Натальи Дмитриевны; через два часа весь город будет знать о
твоем позоре! Я пересилила себя, я не упала в обморок, - но какими уда-
рами ты поразила мое сердце, Зина. Эта бесстыдная, этот изверг Настасья
требует двести рублей серебром и за это клянется достать обратно письмо.
Я сама, в легких башмаках, по снегу, бегу к жиду Бумштейну и закладываю
мой фермуар - память праведницы, моей матери! Через два часа письмо в
моих руках. Настасья украла его. Она взломала шкатулку, и - честь твоя
спасена, - доказательств нет! Но в какой тревоге ты заставила меня про-
жить тот ужасный день! На другой же день я заметила, в первый раз в жиз-
ни, несколько седых волос на голове моей. Зина! ты сама рассудила теперь
о поступке этого мальчика. Ты сама теперь соглашаешься, и, может быть, с
горькою улыбкою, что было бы верхом неблагоразумия доверить ему судьбу
свою. Но с тех пор ты терзаешься, ты мучишься, дитя мое; ты не можешь
забыть его или, лучше сказать, не его, - он всегда был недостоин тебя, -
а призрак своего прошедшего счастья. Этот несчастный теперь на смертном
одре; говорят, он в чахотке, а ты, - ангел доброты! - ты не хочешь при
жизни его выходить замуж, чтоб не растерзать его сердца, потому что он
до сих пор еще мучится ревностию, хотя я уверена, что он никогда не лю-
бил тебя настоящим, возвышенным образом! Я знаю, что, услышав про иска-
ния Мозглякова, он шпионил, подсылал, выспрашивал. Ты щадишь его, дитя
мое, я угадала тебя, и, бог видит, какими горькими слезами обливала я
подушку мою!..
- Да оставьте все это, маменька! - прерывает Зина в невыразимой тос-
ке. - Очень понадобилась тут ваша подушка, - прибавляет она с колкостию.
- Нельзя без декламаций да вывертов!
- Ты не веришь мне, Зина! Не смотри на меня враждебно, дитя мое! Я не
осушала глаз эти два года, но скрывала от тебя мои слезы, и, клянусь те-
бе, я во многом изменилась сама в это время! Я давно поня