это кажется тебе таким вздором?
- Ах, досада! ведь достанется же такая судьба! - восклицает Зина,
топнув ногою от нетерпения. - Вот почему, если это вам до сих пор неиз-
вестно: не говоря уже о всех других нелепостях, - воспользоваться тем,
что старикашка выжил из ума, обмануть его, выйти за него, за калеку,
чтоб вытащить у него его деньги и потом каждый день, каждый час желать
его смерти, по-моему, это не только вздор, но сверх того, так низко, так
низко, что я не поздравляю вас с такими мыслями, маменька!
С минуту продолжалось молчание.
- Зина! А помнишь ли, что было два года назад? - спросила вдруг Марья
Александровна.
Зина вздрогнула.
- Маменька! - сказала она строгим голосом, - вы торжественно обещали
мне никогда не напоминать об этом.
- А теперь торжественно прошу тебя, дитя мое, чтоб ты позволила мне
один только раз нарушить это обещание, которое я никогда до сих пор не
нарушала. Зина! пришло время полного объяснения между нами. Эти два года
молчания были ужасны! Так не может продолжаться!.. Я готова на коленях
молить тебя, чтоб ты мне позволила говорить. Слышишь, Зина: родная мать
умоляет тебя на коленях! Вместе с этим даю тебе торжественное слово мое
- слово несчастной матери, обожающей свою дочь, что никогда, ни под ка-
ким видом, ни при каких обстоятельствах, даже если б шло о спасении жиз-
ни моей, я уже не буду более говорить об этом. Это будет в последний
раз, но теперь - это необходимо!
Марья Александровна рассчитывала на полный эффект.
- Говорите, - сказала Зина, заметно бледнея.
- Благодарю тебя, Зина. Два года назад к покойному Мите, твоему ма-
ленькому брату, ходил учитель.
- Но зачем вы так торжественно начинаете, маменька! К чему все это
красноречие, все эти подробности, которые совершенно не нужны, которые
тяжелы и которые нам обеим слишком известны? - с каким-то злобным отвра-
щением прервала ее Зина.
- К тому, дитя мое, что я, твоя мать, принуждена теперь оправдываться
перед тобою! К тому, что я хочу представить тебе это же все дело совер-
шенно с другой точки зрения, а не с той, ошибочной, точки, с которой ты
привыкла смотреть на него. К тому, наконец, чтоб ты лучше поняла заклю-
чение, которое я намерена из всего этого вывесть. Не думай, дитя мое,
что я хочу играть твоим сердцем! Нет, Зина, ты найдешь во мне настоящую
мать и, может быть, обливаясь слезами, у ног моих, у ног низкой женщины,
как ты сейчас назвала меня, сама будешь просить примирения, которое ты
так долго, так надменно до сих пор отвергала. Вот почему я хочу выска-
зать все, Зина, все с самого начала; иначе я молчу!
- Говорите, - повторила Зина, от всего сердца проклиная потребность
красноречия своей маменьки.
- Я продолжаю, Зина: этот учитель уездного училища, почти еще
мальчик, производит на тебя совершенно непонятное для меня впечатление.
Я слишком надеялась на твое благоразумие, на твою благородную гордость
и, главное, на его ничтожество (потому что надо же все говорить), чтобы
хоть что-нибудь подозревать между вами. И вдруг ты приходишь ко мне и
решительно объявляешь, что намерена выйти за него замуж! Зина! Это был
кинжал в мое сердце! Я вскрикнула и лишилась чувств. Но... ты все это
помнишь! Разумеется, я сочла за нужное употребить всю свою власть, кото-
рую ты называла тиранством. Подумай: мальчик, сын дьячка, получающий
двенадцать целковых в
- Ах, досада! ведь достанется же такая судьба! - восклицает Зина,
топнув ногою от нетерпения. - Вот почему, если это вам до сих пор неиз-
вестно: не говоря уже о всех других нелепостях, - воспользоваться тем,
что старикашка выжил из ума, обмануть его, выйти за него, за калеку,
чтоб вытащить у него его деньги и потом каждый день, каждый час желать
его смерти, по-моему, это не только вздор, но сверх того, так низко, так
низко, что я не поздравляю вас с такими мыслями, маменька!
С минуту продолжалось молчание.
- Зина! А помнишь ли, что было два года назад? - спросила вдруг Марья
Александровна.
Зина вздрогнула.
- Маменька! - сказала она строгим голосом, - вы торжественно обещали
мне никогда не напоминать об этом.
- А теперь торжественно прошу тебя, дитя мое, чтоб ты позволила мне
один только раз нарушить это обещание, которое я никогда до сих пор не
нарушала. Зина! пришло время полного объяснения между нами. Эти два года
молчания были ужасны! Так не может продолжаться!.. Я готова на коленях
молить тебя, чтоб ты мне позволила говорить. Слышишь, Зина: родная мать
умоляет тебя на коленях! Вместе с этим даю тебе торжественное слово мое
- слово несчастной матери, обожающей свою дочь, что никогда, ни под ка-
ким видом, ни при каких обстоятельствах, даже если б шло о спасении жиз-
ни моей, я уже не буду более говорить об этом. Это будет в последний
раз, но теперь - это необходимо!
Марья Александровна рассчитывала на полный эффект.
- Говорите, - сказала Зина, заметно бледнея.
- Благодарю тебя, Зина. Два года назад к покойному Мите, твоему ма-
ленькому брату, ходил учитель.
- Но зачем вы так торжественно начинаете, маменька! К чему все это
красноречие, все эти подробности, которые совершенно не нужны, которые
тяжелы и которые нам обеим слишком известны? - с каким-то злобным отвра-
щением прервала ее Зина.
- К тому, дитя мое, что я, твоя мать, принуждена теперь оправдываться
перед тобою! К тому, что я хочу представить тебе это же все дело совер-
шенно с другой точки зрения, а не с той, ошибочной, точки, с которой ты
привыкла смотреть на него. К тому, наконец, чтоб ты лучше поняла заклю-
чение, которое я намерена из всего этого вывесть. Не думай, дитя мое,
что я хочу играть твоим сердцем! Нет, Зина, ты найдешь во мне настоящую
мать и, может быть, обливаясь слезами, у ног моих, у ног низкой женщины,
как ты сейчас назвала меня, сама будешь просить примирения, которое ты
так долго, так надменно до сих пор отвергала. Вот почему я хочу выска-
зать все, Зина, все с самого начала; иначе я молчу!
- Говорите, - повторила Зина, от всего сердца проклиная потребность
красноречия своей маменьки.
- Я продолжаю, Зина: этот учитель уездного училища, почти еще
мальчик, производит на тебя совершенно непонятное для меня впечатление.
Я слишком надеялась на твое благоразумие, на твою благородную гордость
и, главное, на его ничтожество (потому что надо же все говорить), чтобы
хоть что-нибудь подозревать между вами. И вдруг ты приходишь ко мне и
решительно объявляешь, что намерена выйти за него замуж! Зина! Это был
кинжал в мое сердце! Я вскрикнула и лишилась чувств. Но... ты все это
помнишь! Разумеется, я сочла за нужное употребить всю свою власть, кото-
рую ты называла тиранством. Подумай: мальчик, сын дьячка, получающий
двенадцать целковых в