рил наш герой, горя на мелком огне и
замерзая от стыда и ужаса, все в одно время.
- Ни-ни-ни-ни! - защебетал отвратительный человек. - Ни-ни-ни, ни за
что! Идем! - сказал он решительно и потащил к крыльцу господина
Голядкина-старшего. Господин Голядкин-старший хотел было вовсе не идти; но
так как смотрели все и сопротивляться и упираться было бы глупо, то герой
наш пошел, - впрочем, нельзя сказать, чтобы пошел, потому что решительно
сам не знал, что с ним делается. Да уж так ничего, заодно!
Прежде нежели герой наш успел кое-как оправиться и опомниться,
очутился он в зале. Он был бледен, растрепан, растерзан; мутными глазами
окинул он всю толпу, - ужас! Зала, все комнаты - все, все было
полным-полнехонько. Людей было бездна, дам целая оранжерея; все это
теснилось около господина Голядкина, все это стремилось к господину
Голядкину, все это выносило на плечах своих господина Голядкина, весьма
ясно заметившего, что его упирают в какую-то сторону. "Ведь не к дверям", -
пронеслось в голове господина Голядкина. Действительно, упирали его не к
дверям, а прямо к покойным креслам Олсуфия Ивановича. Возле кресел с одной
стороны стояла Клара Олсуфьевна, бледная, томная, грустная, впрочем пышно
убранная. Особенно бросились в глаза господину Голядкину маленькие
беленькие цветочки в ее черных волосах, что составляло превосходный эффект.
С другой стороны кресел держался Владимир Семенович, в черном фраке, с
новым своим орденом в петличке. Господина Голядкина вели под руки, и, как
сказано было выше, прямо на Олсуфия Ивановича, - с одной стороны господин
Голядкин-младший, принявший на себя вид чрезвычайно благопристойный и
благонамеренный, чему наш герой донельзя обрадовался, с другой же стороны
руководил его Андрей Филиппович с самой торжественной миной в лице. "Что бы
это?" - подумал господин Голядкин. Когда же он увидал, что ведут его к
Олсуфию Ивановичу, то его вдруг как будто молнией озарило. Мысль о
перехваченном письме мелькнула в голове его... В неистощимой агонии
предстал наш герой перед кресла Олсуфия Ивановича. "Как мне теперь? -
подумал он про себя. - Разумеется, этак все на смелую ногу, то есть с
откровенностью, не лишенною благородства; дескать, так и так и так далее".
Но чего боялся, повидимому, герой наш, то и не случилось. Олсуфий Иванович
принял, кажется, весьма хорошо господина Голядкина и, хотя не протянул ему
руки своей, но по крайней мере, смотря на него, покачал своею седовласою и
внушающею всякое уважение головою, - покачал с каким-то
торжественно-печальным, но вместе с тем благосклонным видом. Так по крайней
мере показалось господину Голядкину. Ему показалось даже, что слеза
блеснула в тусклых взорах Олсуфия Ивановича; он поднял глаза и увидел, что
и на ресницах Клары Олсуфьевны, тут же стоявшей, тоже как будто блеснула
слезинка, - что и в глазах Владимира Семеновича тоже как будто бы было
что-то подобное, - что, наконец, ненарушимое и спокойное достоинство Андрея
Филипповича тоже стоило общего слезящегося участия, - что, наконец, юноша,
когда-то весьма походивший на важного советника, уже горько рыдал,
пользуясь настоящей минутой... Или это все, может быть, только так
показалось господину Голядкину, потому что он сам весьма прослезился и ясно
слышал, как текли его горячие слезы по его холодным щекам... Голосом,
полным рыданий, примиренный с людьми и судьбою и крайне любя в настоящее
мгновение не только Олсуфия Ивановича, не только всех гостей, взятых
вместе, но даже и зл
замерзая от стыда и ужаса, все в одно время.
- Ни-ни-ни-ни! - защебетал отвратительный человек. - Ни-ни-ни, ни за
что! Идем! - сказал он решительно и потащил к крыльцу господина
Голядкина-старшего. Господин Голядкин-старший хотел было вовсе не идти; но
так как смотрели все и сопротивляться и упираться было бы глупо, то герой
наш пошел, - впрочем, нельзя сказать, чтобы пошел, потому что решительно
сам не знал, что с ним делается. Да уж так ничего, заодно!
Прежде нежели герой наш успел кое-как оправиться и опомниться,
очутился он в зале. Он был бледен, растрепан, растерзан; мутными глазами
окинул он всю толпу, - ужас! Зала, все комнаты - все, все было
полным-полнехонько. Людей было бездна, дам целая оранжерея; все это
теснилось около господина Голядкина, все это стремилось к господину
Голядкину, все это выносило на плечах своих господина Голядкина, весьма
ясно заметившего, что его упирают в какую-то сторону. "Ведь не к дверям", -
пронеслось в голове господина Голядкина. Действительно, упирали его не к
дверям, а прямо к покойным креслам Олсуфия Ивановича. Возле кресел с одной
стороны стояла Клара Олсуфьевна, бледная, томная, грустная, впрочем пышно
убранная. Особенно бросились в глаза господину Голядкину маленькие
беленькие цветочки в ее черных волосах, что составляло превосходный эффект.
С другой стороны кресел держался Владимир Семенович, в черном фраке, с
новым своим орденом в петличке. Господина Голядкина вели под руки, и, как
сказано было выше, прямо на Олсуфия Ивановича, - с одной стороны господин
Голядкин-младший, принявший на себя вид чрезвычайно благопристойный и
благонамеренный, чему наш герой донельзя обрадовался, с другой же стороны
руководил его Андрей Филиппович с самой торжественной миной в лице. "Что бы
это?" - подумал господин Голядкин. Когда же он увидал, что ведут его к
Олсуфию Ивановичу, то его вдруг как будто молнией озарило. Мысль о
перехваченном письме мелькнула в голове его... В неистощимой агонии
предстал наш герой перед кресла Олсуфия Ивановича. "Как мне теперь? -
подумал он про себя. - Разумеется, этак все на смелую ногу, то есть с
откровенностью, не лишенною благородства; дескать, так и так и так далее".
Но чего боялся, повидимому, герой наш, то и не случилось. Олсуфий Иванович
принял, кажется, весьма хорошо господина Голядкина и, хотя не протянул ему
руки своей, но по крайней мере, смотря на него, покачал своею седовласою и
внушающею всякое уважение головою, - покачал с каким-то
торжественно-печальным, но вместе с тем благосклонным видом. Так по крайней
мере показалось господину Голядкину. Ему показалось даже, что слеза
блеснула в тусклых взорах Олсуфия Ивановича; он поднял глаза и увидел, что
и на ресницах Клары Олсуфьевны, тут же стоявшей, тоже как будто блеснула
слезинка, - что и в глазах Владимира Семеновича тоже как будто бы было
что-то подобное, - что, наконец, ненарушимое и спокойное достоинство Андрея
Филипповича тоже стоило общего слезящегося участия, - что, наконец, юноша,
когда-то весьма походивший на важного советника, уже горько рыдал,
пользуясь настоящей минутой... Или это все, может быть, только так
показалось господину Голядкину, потому что он сам весьма прослезился и ясно
слышал, как текли его горячие слезы по его холодным щекам... Голосом,
полным рыданий, примиренный с людьми и судьбою и крайне любя в настоящее
мгновение не только Олсуфия Ивановича, не только всех гостей, взятых
вместе, но даже и зл