ановился как вкопанный и вдруг покраснел
так, что даже слезы выступили у него на глазах от припадка страдания
амбиции. Простояв с пол-минуты столбом, он вдруг решительно топнул ногою, в
один прыжок соскочил с крыльца на улицу и без оглядки, задыхаясь, не слыша
усталости, пустился к себе домой, в Шестилавочную улицу. Дома, не сняв даже
с себя верхнего платья, вопреки привычке своей быть у себя по-домашнему, не
взяв даже предварительно трубки, уселся он немедленно на диване, придвинул
чернильницу, взял перо, достал лист почтовой бумаги и принялся строчить
дрожащею от внутреннего волнения рукой следующее послание:
"Милостивый государь мой,
Яков Петрович!
Никак бы не взял я пера, если бы обстоятельства мои и вы сами,
милостивый государь мой, меня к тому не принудили. Верьте, что
необходимость одна понудила меня вступить в вами в подобное объяснение, и
потому прежде всего прошу считать эту меру мою не как умышленным намерением
к вашему, милостивый государь мой, оскорблению, но как необходимым
следствием связующих нас теперь обстоятельств".
"Кажется, хорошо, прилично, вежливо, хотя не без силы и твердости?..
Обижаться ему тут, кажется, нечем. К тому же я в своем праве", - подумал
господин Голядкин, перечитывая написанное.
"Неожиданное и странное появление ваше, милостивый государь мой, в
бурную ночь, после грубого и неприличного со мною поступка врагов моих,
коих имя умалчиваю из презрения к ним, было зародышем всех недоразумений, в
настоящее время между нами существующих. Упорное же ваше, милостивый
государь, желание стоять на своем и насильственно войти в круг моего бытия
и всех отношений моих в практической жизни выступает даже за пределы,
требуемые одною лишь вежливостью и простым общежитием. Я думаю, нечего
упоминать здесь о похищении вами, милостивый государь мой, бумаги моей и
собственного моего честного имени, для приобретения ласки начальства, -
ласки, не заслуженной вами. Нечего упоминать здесь и об умышленных и
обидных уклонениях ваших от необходимых по сему случаю объяснений. Наконец,
чтобы все сказать, не упоминаю здесь и о последнем странном, можно сказать,
непонятном поступке вашем со мною в кофейном доме. Далек от того, чтоб
сетовать о бесполезной для меня утрате рубля серебром; но не могу не
выказать всего негодования моего при воспоминании о явном посягательстве
вашем, милостивый государь, в ущерб моей чести и вдобавок в присутствии
нескольких персон, хотя не знакомых мне, но вместе с тем весьма хорошего
тона..."
"Не далеко ли я захожу? - подумал господин Голядкин. - Не много ли
будет; не слишком ли это обидчиво, - этот намек на хороший тон, например?..
Ну, да ничего! нужно показать ему твердость характера. Впрочем, ему можно,
для смягчения, этак польстить и подмаслить в конце. А вот мы посмотрим".
"Но не стал бы я, милостивый государь мой, утомлять вас письмом моим,
если бы не был твердо уверен, что благородство сердечных чувств и открытий,
прямодушный характер ваш укажут вам самому средства поправить все упущения
и восстановить все по-прежнему.
В полной надежде я смею оставаться уверенным, что вы не примете письма
моего в обидную для вас сторону, а вместе с тем и не откажетесь объясниться
нарочито по этому случаю письменно, через посредство моего человека.
В ожидании, честь имею пребыть,
милостивый государь,
пок
так, что даже слезы выступили у него на глазах от припадка страдания
амбиции. Простояв с пол-минуты столбом, он вдруг решительно топнул ногою, в
один прыжок соскочил с крыльца на улицу и без оглядки, задыхаясь, не слыша
усталости, пустился к себе домой, в Шестилавочную улицу. Дома, не сняв даже
с себя верхнего платья, вопреки привычке своей быть у себя по-домашнему, не
взяв даже предварительно трубки, уселся он немедленно на диване, придвинул
чернильницу, взял перо, достал лист почтовой бумаги и принялся строчить
дрожащею от внутреннего волнения рукой следующее послание:
"Милостивый государь мой,
Яков Петрович!
Никак бы не взял я пера, если бы обстоятельства мои и вы сами,
милостивый государь мой, меня к тому не принудили. Верьте, что
необходимость одна понудила меня вступить в вами в подобное объяснение, и
потому прежде всего прошу считать эту меру мою не как умышленным намерением
к вашему, милостивый государь мой, оскорблению, но как необходимым
следствием связующих нас теперь обстоятельств".
"Кажется, хорошо, прилично, вежливо, хотя не без силы и твердости?..
Обижаться ему тут, кажется, нечем. К тому же я в своем праве", - подумал
господин Голядкин, перечитывая написанное.
"Неожиданное и странное появление ваше, милостивый государь мой, в
бурную ночь, после грубого и неприличного со мною поступка врагов моих,
коих имя умалчиваю из презрения к ним, было зародышем всех недоразумений, в
настоящее время между нами существующих. Упорное же ваше, милостивый
государь, желание стоять на своем и насильственно войти в круг моего бытия
и всех отношений моих в практической жизни выступает даже за пределы,
требуемые одною лишь вежливостью и простым общежитием. Я думаю, нечего
упоминать здесь о похищении вами, милостивый государь мой, бумаги моей и
собственного моего честного имени, для приобретения ласки начальства, -
ласки, не заслуженной вами. Нечего упоминать здесь и об умышленных и
обидных уклонениях ваших от необходимых по сему случаю объяснений. Наконец,
чтобы все сказать, не упоминаю здесь и о последнем странном, можно сказать,
непонятном поступке вашем со мною в кофейном доме. Далек от того, чтоб
сетовать о бесполезной для меня утрате рубля серебром; но не могу не
выказать всего негодования моего при воспоминании о явном посягательстве
вашем, милостивый государь, в ущерб моей чести и вдобавок в присутствии
нескольких персон, хотя не знакомых мне, но вместе с тем весьма хорошего
тона..."
"Не далеко ли я захожу? - подумал господин Голядкин. - Не много ли
будет; не слишком ли это обидчиво, - этот намек на хороший тон, например?..
Ну, да ничего! нужно показать ему твердость характера. Впрочем, ему можно,
для смягчения, этак польстить и подмаслить в конце. А вот мы посмотрим".
"Но не стал бы я, милостивый государь мой, утомлять вас письмом моим,
если бы не был твердо уверен, что благородство сердечных чувств и открытий,
прямодушный характер ваш укажут вам самому средства поправить все упущения
и восстановить все по-прежнему.
В полной надежде я смею оставаться уверенным, что вы не примете письма
моего в обидную для вас сторону, а вместе с тем и не откажетесь объясниться
нарочито по этому случаю письменно, через посредство моего человека.
В ожидании, честь имею пребыть,
милостивый государь,
пок