солил как-нибудь, неглижировал бы с
ним как-нибудь, сгрубил ему, да и выжить его таким образом? Стравить бы их
этак вместе... Нет, черт возьми, нет! Это опасно, да и опять, если с этакой
точки зренья смотреть - ну, да, вовсе нехорошо! Совсем нехорошо! А ну, если
он не придет? и это плохо будет? проврался я ему вчера вечером!.. Эх,
плохо, плохо! Эх, дело-то наше как плоховато! Ах, я голова, голова
окаянная! взубрить-то ты чего следует не можешь себе, резону-то вгвоздить
туда не можешь себе! Ну, как он придет и откажется? А дай-то господи, если
б пришел! Весьма был бы рад я, если б пришел он; много бы дал я, если б
пришел..." Так рассуждал господин Голядкин, глотая свой чай и беспрестанно
поглядывая на стенные часы. "Без четверти девять теперь; ведь вот уж пора
идти. А что-то будет такое; что-то тут будет? Желал бы я знать, что здесь
именно особенного такого скрывается, - этак цель, направление и разные там
закавыки. Хорошо бы узнать, на что именно метят все эти народы и каков-то
будет их первый шаг..." Господин Голядкин не мог долее вытерпеть, бросил
недокуренную трубку, оделся и пустился на службу, желая накрыть, если
можно, опасность и во всем удостовериться своим личным присутствием. А
опасность была: это уж он сам знал, что опасность была. "А вот мы ее... и
раскусим, - говорил господин Голядкин, снимая шинель и калоши в передней, -
вот мы и проникнем сейчас во все эти дела". Решившись, таким образом,
действовать, герой наш оправился, принял вид приличный и форменный и только
что хотел было проникнуть в соседскую комнату, как вдруг, в самых дверях,
столкнулся с ним вчерашний знакомец, друг и приятель его. Господин
Голядкин-младший, кажется, не замечал господина Голядкина-старшего, хотя и
сошелся с ним почти носом к носу. Господин Голядкин-младший был, кажется,
занят, куда-то спешил, запыхался; вид имел такой официальный, такой
деловой, что, казалось, всякий мог прямо прочесть на лице его -
"командирован по особому поручению..."
- Ах, это вы, Яков Петрович! - сказал наш герой, хватая своего
вчерашнего гостя за руку.
- После, после, извините меня, расскажете после, - закричал господин
Голядкин-младший, порываясь вперед.
- Однако позвольте; вы, кажется, хотели, Яков Петрович, того-с...
- Что-с? Объясните скорее-с. - Тут вчерашний гость господина Голядкина
остановился как бы через силу и нехотя и подставил ухо свое прямо к носу
господина Голядкина.
- Я вам скажу, Яков Петрович, что я удивляюсь приему... приему, какого
вовсе, по-видимому, не мог бы я ожидать.
- На все есть известная форма-с. Явитесь к секретарю его
превосходительства и потом отнеситесь, как следует, к господину правителю
канцелярии. Просьба есть?..
- Вы, я не знаю, Яков Петрович! вы меня просто изумляете, Яков
Петрович! вы, верно, не узнаете меня или шутите, по врожденной веселости
характера вашего.
- А, это вы! - сказал господин Голядкин-младший, как будто только
сейчас разглядев господина Голядкина-старшего, - так это вы? Ну, что ж,
хорошо ли вы почивали? - Тут господин Голядкин-младший, улыбнувшись
немного, - официально и форменно улыбнувшись, хотя вовсе не так, как бы
следовало (потому что ведь во всяком случае он одолжен же был
благодарностью господину Голядкину-старшему), - итак, улыбнувшись
официально и форменно, прибавил, что он с своей стороны весьма рад, что
господин Голядкин хорошо почивал; потом наклонился немного, посеменил
немного на месте, поглядел направо, налево, по
ним как-нибудь, сгрубил ему, да и выжить его таким образом? Стравить бы их
этак вместе... Нет, черт возьми, нет! Это опасно, да и опять, если с этакой
точки зренья смотреть - ну, да, вовсе нехорошо! Совсем нехорошо! А ну, если
он не придет? и это плохо будет? проврался я ему вчера вечером!.. Эх,
плохо, плохо! Эх, дело-то наше как плоховато! Ах, я голова, голова
окаянная! взубрить-то ты чего следует не можешь себе, резону-то вгвоздить
туда не можешь себе! Ну, как он придет и откажется? А дай-то господи, если
б пришел! Весьма был бы рад я, если б пришел он; много бы дал я, если б
пришел..." Так рассуждал господин Голядкин, глотая свой чай и беспрестанно
поглядывая на стенные часы. "Без четверти девять теперь; ведь вот уж пора
идти. А что-то будет такое; что-то тут будет? Желал бы я знать, что здесь
именно особенного такого скрывается, - этак цель, направление и разные там
закавыки. Хорошо бы узнать, на что именно метят все эти народы и каков-то
будет их первый шаг..." Господин Голядкин не мог долее вытерпеть, бросил
недокуренную трубку, оделся и пустился на службу, желая накрыть, если
можно, опасность и во всем удостовериться своим личным присутствием. А
опасность была: это уж он сам знал, что опасность была. "А вот мы ее... и
раскусим, - говорил господин Голядкин, снимая шинель и калоши в передней, -
вот мы и проникнем сейчас во все эти дела". Решившись, таким образом,
действовать, герой наш оправился, принял вид приличный и форменный и только
что хотел было проникнуть в соседскую комнату, как вдруг, в самых дверях,
столкнулся с ним вчерашний знакомец, друг и приятель его. Господин
Голядкин-младший, кажется, не замечал господина Голядкина-старшего, хотя и
сошелся с ним почти носом к носу. Господин Голядкин-младший был, кажется,
занят, куда-то спешил, запыхался; вид имел такой официальный, такой
деловой, что, казалось, всякий мог прямо прочесть на лице его -
"командирован по особому поручению..."
- Ах, это вы, Яков Петрович! - сказал наш герой, хватая своего
вчерашнего гостя за руку.
- После, после, извините меня, расскажете после, - закричал господин
Голядкин-младший, порываясь вперед.
- Однако позвольте; вы, кажется, хотели, Яков Петрович, того-с...
- Что-с? Объясните скорее-с. - Тут вчерашний гость господина Голядкина
остановился как бы через силу и нехотя и подставил ухо свое прямо к носу
господина Голядкина.
- Я вам скажу, Яков Петрович, что я удивляюсь приему... приему, какого
вовсе, по-видимому, не мог бы я ожидать.
- На все есть известная форма-с. Явитесь к секретарю его
превосходительства и потом отнеситесь, как следует, к господину правителю
канцелярии. Просьба есть?..
- Вы, я не знаю, Яков Петрович! вы меня просто изумляете, Яков
Петрович! вы, верно, не узнаете меня или шутите, по врожденной веселости
характера вашего.
- А, это вы! - сказал господин Голядкин-младший, как будто только
сейчас разглядев господина Голядкина-старшего, - так это вы? Ну, что ж,
хорошо ли вы почивали? - Тут господин Голядкин-младший, улыбнувшись
немного, - официально и форменно улыбнувшись, хотя вовсе не так, как бы
следовало (потому что ведь во всяком случае он одолжен же был
благодарностью господину Голядкину-старшему), - итак, улыбнувшись
официально и форменно, прибавил, что он с своей стороны весьма рад, что
господин Голядкин хорошо почивал; потом наклонился немного, посеменил
немного на месте, поглядел направо, налево, по