ещало, звонило. Он стал забываться-забываться... силился было о чем-то
думать, вспомнить что-то такое весьма интересное, разрешить что-то такое
весьма важное, какое-то щекотливое дело, - но не мог. Сон налетел на его
победную голову, и он заснул так, как обыкновенно спят люди, с непривычки
употребившие вдруг пять стаканов пунша на какой-нибудь дружеской вечеринке.
ГЛАВА VIII
Как обыкновенно, на другой день господин Голядкин проснулся в восемь
часов; проснувшись же, тотчас припомнил все происшествия вчерашнего вечера,
- припомнил и поморщился. "Эк я разыгрался вчера каким дураком!" - подумал
он, приподымаясь с постели и взглянув на постель своего гостя. Но каково же
было его удивление, когда не только гостя, но даже и постели, на которой
спал гость, не было в комнате! "Что ж это такое? - чуть не вскрикнул
господин Голядкин, - что ж бы это было такое? Что же означает теперь это
новое обстоятельство?" Покамест господин Голядкин, недоумевая, с раскрытым
ртом смотрел на опустелое место, скрипнула дверь, и Петрушка вошел с чайным
подносом. "Где же, где же?" - проговорил чуть слышным голосом наш герой,
указывая на вчерашнее место, отведенное гостю. Петрушка сначала не отвечал
ничего, даже не посмотрел на своего барина, а поворотил глаза в угол
направо, так что господин Голядкин сам принужден был взглянуть в угол
направо. Впрочем, после некоторого молчания Петрушка, сиповатым и грубым
голосом, ответил, "что барина дома нет".
- Дурак ты; да ведь я твой барин, Петрушка, - проговорил господин
Голядкин прерывистым голосом и во все глаза смотря на своего служителя.
Петрушка ничего не отвечал, но посмотрел так на господина Голядкина,
что тот покраснел до ушей, - посмотрел с какою-то оскорбительною укоризною,
похожею на чистую брань. Господин Голядкин и руки опустил, как говорится.
Наконец Петрушка объявил, что другой уж часа с полтора как ушел и не хотел
дожидаться. Конечно, ответ был вероятен и правдоподобен; видно было, что
Петрушка не лгал, что оскорбительный взгляд его и слово другой,
употребленное им, были лишь следствием всего известного гнусного
обстоятельства; но все-таки он понимал, хоть и смутно, что тут что-нибудь
да не так и что судьба готовит ему еще какой-то гостинец, не совсем-то
приятный. "Хорошо, мы посмотрим, - думал он про себя, - мы увидим, мы
своевременно раскусим все это... Ах ты, господи боже мой! - простонал он в
заключение уже совсем другим голосом, - и зачем я это приглашал его, на
какой конец я все это делал? ведь истинно сам голову сую в петлю их
воровскую, сам эту петлю свиваю. Ах ты голова, голова! ведь и утерпеть-то
не можешь ты, чтоб не провраться, как мальчишка какой-нибудь, канцелярист
какой-нибудь, как бесчиновная дрянь какая-нибудь, тряпка, ветошка гнилая
какая-нибудь, сплетник ты этакой, баба ты этакая!.. Святые вы мои! И
стишки, шельмец, написал и в любви ко мне изъяснился! Как бы этак, того...
Как бы ему, шельмецу, приличнее на дверь указать, коли воротится?
Разумеется, много есть разных оборотов и способов. Так и так, дескать, при
моем ограниченном жалованье... Или там припугнуть его как-нибудь, что,
дескать, взяв в соображение вот то-то и то-то, принужден изъясниться...
дескать, нужно в половине платить за квартиру и стол и деньги вперед
отдавать. Гм! нет, черт возьми, нет! Это меня замарает. Оно не совсем
деликатно! Разве как-нибудь там вот этак бы сделать: взять бы да и
надоумить Петрушку, чтоб Петрушка ему на
думать, вспомнить что-то такое весьма интересное, разрешить что-то такое
весьма важное, какое-то щекотливое дело, - но не мог. Сон налетел на его
победную голову, и он заснул так, как обыкновенно спят люди, с непривычки
употребившие вдруг пять стаканов пунша на какой-нибудь дружеской вечеринке.
ГЛАВА VIII
Как обыкновенно, на другой день господин Голядкин проснулся в восемь
часов; проснувшись же, тотчас припомнил все происшествия вчерашнего вечера,
- припомнил и поморщился. "Эк я разыгрался вчера каким дураком!" - подумал
он, приподымаясь с постели и взглянув на постель своего гостя. Но каково же
было его удивление, когда не только гостя, но даже и постели, на которой
спал гость, не было в комнате! "Что ж это такое? - чуть не вскрикнул
господин Голядкин, - что ж бы это было такое? Что же означает теперь это
новое обстоятельство?" Покамест господин Голядкин, недоумевая, с раскрытым
ртом смотрел на опустелое место, скрипнула дверь, и Петрушка вошел с чайным
подносом. "Где же, где же?" - проговорил чуть слышным голосом наш герой,
указывая на вчерашнее место, отведенное гостю. Петрушка сначала не отвечал
ничего, даже не посмотрел на своего барина, а поворотил глаза в угол
направо, так что господин Голядкин сам принужден был взглянуть в угол
направо. Впрочем, после некоторого молчания Петрушка, сиповатым и грубым
голосом, ответил, "что барина дома нет".
- Дурак ты; да ведь я твой барин, Петрушка, - проговорил господин
Голядкин прерывистым голосом и во все глаза смотря на своего служителя.
Петрушка ничего не отвечал, но посмотрел так на господина Голядкина,
что тот покраснел до ушей, - посмотрел с какою-то оскорбительною укоризною,
похожею на чистую брань. Господин Голядкин и руки опустил, как говорится.
Наконец Петрушка объявил, что другой уж часа с полтора как ушел и не хотел
дожидаться. Конечно, ответ был вероятен и правдоподобен; видно было, что
Петрушка не лгал, что оскорбительный взгляд его и слово другой,
употребленное им, были лишь следствием всего известного гнусного
обстоятельства; но все-таки он понимал, хоть и смутно, что тут что-нибудь
да не так и что судьба готовит ему еще какой-то гостинец, не совсем-то
приятный. "Хорошо, мы посмотрим, - думал он про себя, - мы увидим, мы
своевременно раскусим все это... Ах ты, господи боже мой! - простонал он в
заключение уже совсем другим голосом, - и зачем я это приглашал его, на
какой конец я все это делал? ведь истинно сам голову сую в петлю их
воровскую, сам эту петлю свиваю. Ах ты голова, голова! ведь и утерпеть-то
не можешь ты, чтоб не провраться, как мальчишка какой-нибудь, канцелярист
какой-нибудь, как бесчиновная дрянь какая-нибудь, тряпка, ветошка гнилая
какая-нибудь, сплетник ты этакой, баба ты этакая!.. Святые вы мои! И
стишки, шельмец, написал и в любви ко мне изъяснился! Как бы этак, того...
Как бы ему, шельмецу, приличнее на дверь указать, коли воротится?
Разумеется, много есть разных оборотов и способов. Так и так, дескать, при
моем ограниченном жалованье... Или там припугнуть его как-нибудь, что,
дескать, взяв в соображение вот то-то и то-то, принужден изъясниться...
дескать, нужно в половине платить за квартиру и стол и деньги вперед
отдавать. Гм! нет, черт возьми, нет! Это меня замарает. Оно не совсем
деликатно! Разве как-нибудь там вот этак бы сделать: взять бы да и
надоумить Петрушку, чтоб Петрушка ему на